Чужой прикус

Зубы честнее людей. Люди врут про возраст, про деньги, про то, где были в среду вечером; а коронка не врет — сидит, где поставили, из того металла, из какого отлили, и молчит себе правду.

Наум Аронович усвоил это еще подмастерьем, полвека назад, когда старый Гиршевич сунул ему под нос гипсовый слепок и буркнул: «Читай». Тогда он ничего не прочел. А теперь по одной улыбке рассказал бы вам, любит ли человек семечки, сколько выпил чаю за жизнь, голодал ли в детстве. Стертые бугры, желтизна у корней, кривая «семерка», которую в юности некому было выправить. Тело — оно как анкета. Только заполненная честно, без вранья.

Мастерская его сидела в полуподвале на Белинского, в Нижнем. Пахло гипсом, воском и чуть-чуть — паленой костью, когда он обтачивал металл. За зарешеченным окошком под самым потолком мелькали ноги прохожих да лужи, в которых дрожал желтый фонарь. Октябрь.

Звонок был от Левы. От Льва Семеновича то есть — бывшего ученика, а нынче человека солидного, из бюро судебно-медицинской экспертизы.

— Наум Аронович, выручайте. Опознание по зубам, а у нас как раз ваш клиент всплыл.

Дело выходило такое. На трассе к Владимиру сгорела иномарка. Внутри — тело, обугленное так, что и мать бы не узнала. В салоне — документы на имя Валерия Стрешнева, хозяина фирмешки по оптовой торговле, человека при деньгах и при страховке. При очень хорошей страховке. Вдова, Лариса Игоревна, уже подала бумаги. Осталась формальность: опознать.

— По прикусу опознавать нечего, все выгорело, — говорил Лева в трубку. — А вот мост уцелел. Золотой, на нижней челюсти, четыре единицы. По старой карте — работа ваша, двенадцатого года. Я поднял вашу картотеку, там Стрешнев В. П.

— Вези, — сказал Наум Аронович. И поставил чайник. Чай он пил из мутного стакана в подстаканнике, вечно остывший, потому что вечно забывал.

Лева привез то, что осталось. Наум Аронович надел лупу — свою, с налобным креплением, которую не менял с восьмидесятых, — и склонился над столом. Долго молчал.

Минуты три. Или пять. Кто их считал.

Мост он свой знал бы вслепую. Он всегда лил его цельным — единой отливкой, одним куском, потому что паяный шов рано или поздно дает свищ, темнеет, воняет. А еще он всегда, всю жизнь, ставил на внутренней стороне, там, где язык, крошечную зарубку. Две черточки крест-накрест. Пунктик. Тщеславие старого мастера, которого никто, кроме него самого, не увидит.

Этот мост был паяный. Из сегментов. И металл не тот — желтенький сверху, а на сколе серый; накладное золото по стали, дешевка, какую и в подворотне сварят.

И ни одной зарубки.

— Лева, — сказал он наконец и снял лупу. Глаза устали, слезились. — Это не моя работа.

— В смысле не ваша? Карта же...

— Карта пускай что хочет. Руки мои этого не касались. Я так не паяю и таким золотом не работаю сроду. И метки нет. — Он постучал зондом по мосту, тот отозвался глухо, как фальшивая монета. — Понимаешь, что это значит? В этой машине — не Стрешнев. Кто-то очень хотел, чтоб мы решили: он.

Лева побледнел, как гипс.

— Тогда где Стрешнев?

— А это уже твоя работа, не моя.

Они еще сидели, гоняли остывший чай, и Наум Аронович вдруг вспомнил. Месяц назад, в аккурат перед всей этой историей, к нему заходил человек. Солидный, в пальто с ворсом, пахло от него дорогим одеколоном и потом — так пахнет от тех, кто нервничает под хорошим костюмом. Назвался Стрешневым. Просил выписку из карты: «Еду лечиться за границу, в клинике требуют всю историю». И, между прочим, все выспрашивал — а по каким приметам вы своих клиентов узнаете, а метки какие ставите, а как отличить вашу работу от чужой.

Наум Аронович тогда не придал значения. Рассказал про цельное литье. Про зарубку — не рассказал, слава богу. Пожадничал на секрет.

Вот оно как. Стрешнев готовился помереть. Собрал документы, узнал, как его будут опознавать, подсунул в машину чужое тело с наскоро сваренной коронкой — похожей по форме на рентгене, но не по сути. Расчет был на то, что эксперт сверит очертания по снимку и успокоится. И сверил бы. Если б не старый дурак с лупой и его крест-накрест.

— А вдова? — спросил Лева.

— А вдова, может, и не знает ничего. Может, он и ее кинул. — Наум Аронович пожал плечами. — Тело в машине откуда-то взялось. Вот про это подумай, а не про страховку.

Лева уехал звонить своим. А старик остался в мастерской. Убрал мост в пакетик, вымыл стакан, выключил бормашину.

В дверь постучали, когда он уже гасил свет. Половина девятого, темень, дождь стучит по решетке.

На пороге стоял мужчина в мокром пальто с ворсом. Тот самый одеколон. Тот самый пот.

— Мастерская закрыта, — сказал Наум Аронович спокойно, хотя под ребрами дернулось что-то холодное и скользкое, как налим.

— Я на минуту. Я из страховой, по делу Стрешнева. — Мужчина улыбнулся. И вот тут старик его и узнал — не по лицу, лицо-то он видел мельком. По зубу. Верхняя двойка, чуть сколотая с краю, реставрированная композитом лет пятнадцать назад — не им, кем-то другим, но реставрация приметная, с желтоватым краем, где пломба уже потекла. Он видел этот зуб месяц назад. Из этого самого рта.

Перед ним стоял покойник. Живой, мокрый, пахнущий одеколоном покойник, который пришел узнать, что успел разглядеть старик.

— Из страховой, значит, — сказал Наум Аронович и не моргнул. — А чего ж по вечерам ходите. Приходите завтра, при свете. Я старый, ничего толком не вижу, лупа сломалась. Отдал вашим коллегам какую-то железку, да и все. Пущай разбираются.

Стрешнев смотрел на него долго. Очень долго. Потом кивнул.

— Спокойной ночи, папаша.

— И вам не хворать.

Дверь закрылась. Наум Аронович сел на табурет и минут десять не мог унять руки. Потом набрал Леву.

— Он только что был у меня. Живой. Верхняя двойка сколота, реставрация старая, композит потек — узнаешь на любом снимке. Ищите не в морге. Ищите на границе.

Взяли Стрешнева через двое суток, в поезде на Брест, с чужим паспортом и билетом дальше, на Варшаву. В машине, как выяснилось, сгорел безымянный человек без определенного места жительства, которого он подобрал у вокзала и напоил. Лариса Игоревна и вправду ничего не знала — она первой и заплакала, когда узнала, что вдовой была ровно четыре дня.

А Наум Аронович вернулся к своим слепкам. Поставил чайник. Забыл про него.

Зубы честнее людей. Он всегда это знал. Просто раньше думал, что это про мертвых.