Чужое небо за окном купе

Проводник — это не тот, кто чай разносит. Проводник — тот, кто ночью один на весь вагон отвечает за тридцать спящих людей. За тридцать чужих жизней, которые доверчиво храпят под стук колес.

Меня зовут Ержан. Двадцать лет на линии Алма-Ата — Балхаш, через степь, через полустанки, где на перроне только фонарь да собака. Я про пассажиров знаю все. Кто заплатит, кто прикинется спящим при контролере, кто едет к матери, а кто — чтобы больше его никто не искал.

Степь ночью — это черное на черном. За окном ни огонька, только свое отражение да иногда — далекий костер чабана. Я люблю этот участок за Курты, где начинаются солончаки. Земля там белая, как соль на казане. Летом от нее пахнет горячей пылью и полынью, зимой — ничем. Пустотой пахнет.

Я пью зеленый чай, только зеленый, крепкий, с щепотью соли, как бабушка учила. Кофе не признаю — от него, говорят, сердце частит, а мне сердце надо ровное. Работа такая.

В то межсезонье вагон шел почти пустой. Пять пассажиров на четырнадцать купе. И в тринадцатом ехал он.

Тихий. Аккуратный. Лет пятидесяти, руки крупные, чистые, ногти подстрижены под корешок. Всех угощал — доставал из сумки завернутое в вощеную бумагу мясо, домашнее, вяленое, темное. «Сам делаю, — улыбался. — По старому рецепту, гости всегда хвалят». Совал студентке, совал старику с Балхаша. Мясо и вправду было необычное — сладковатое, ни на что не похожее. Старик поел, крякнул: «Вкусно, дорогой, что за зверь?» Тот только рукой махнул: «Степной».

Спать он не ложился. Сидел у окна, смотрел в черное стекло, где отражалось его лицо, и тихо напевал под нос. Я узнал — Цой:

«Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна и не вижу ни одной знакомой звезды. Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда, обернулся — и не смог разглядеть следы».

Я спросил, где он сходит. Просто по работе — надо знать, кого будить. Он посмотрел на меня долго. Слишком долго. И сказал: «А я не схожу. Я еду с людьми, пока людям по пути».

Ночью пропала студентка. Ее место было застелено, но сумка стояла, и телефон лежал на подушке — заряжался. Я обошел вагон дважды. Тамбуры пусты, туалеты открыты, двери на замке — я сам запер на Курты. Она не могла сойти. Поезд не останавливался.

Я постучал в тринадцатое. Он открыл не сразу. Пахло из купе странно — свежо, будто вымыли с хлоркой пол посреди ночи. Он сидел все так же у окна, и на столике лежала вощеная бумага, пустая, чистая, свернутая аккуратным квадратиком.

«Не спится вашей соседке?» — спросил я, а голос сел.

«Сошла, — сказал он ласково. — На разъезде. Я слышал, поезд притормаживал». Поезд не тормозил. Я бы почувствовал колесами, я эту дорогу телом знаю.

«Хотите мяса, командир? — он развернул новый сверток. — Свежее совсем».

Я вышел, запер вагон с обоих концов и до самого Балхаша стоял в тамбуре, спиной к железной двери, лицом к коридору. Смотрел на тринадцатое купе. Оттуда — тишина и тихий, тихий напев про чужое небо.

На станции его встречали. Я показал милиции сумку студентки. Открыли тринадцатое — пусто, чисто, окно закрыто изнутри, никого. Он сошел первым, растворился в толпе базарного утра, и никто не запомнил лица. Только вощеная бумага осталась на столике. Я развернул. Внутри — ничего. Только темное пятнышко и запах. Тот самый, сладковатый.

С тех пор я на линии не ем чужого. И когда вижу человека, который улыбается и угощает домашним мясом, вежливо отказываюсь. Говорю — язва.

А студентку так и не нашли. Ни на разъездах, ни в степи. Степь ведь большая. И белая, как соль. Она много кого приняла и никого не отдала.