Что знают только двое: последняя запись профессора Аронакса

Прошло три года. Норвежский рыбак, приютивший нас в ту страшную ночь у Лофотенских островов, давно забыл трех чужестранцев, которых выбросило к его порогу море. А я — я не забыл ничего. И, боюсь, не забуду до последнего часа.

Водоворот выплюнул нас, как косточку. Мальстрем, поглотивший, быть может, и «Наутилус», и его загадочного командира, — нас пощадил, сам не зная зачем. Мы очнулись живыми. И с той минуты я живу двойною жизнью: одной — здесь, среди людей, книг и лекций; другой — там, на глубине, где ходит меж кораллов человек, отрекшийся от рода человеческого.

Мой честный Консель вернулся к своей классификации и своему невозмутимому «господин профессор изволит быть правы». Он служит теперь в Парижском музее и, кажется, совершенно счастлив. Нед Ленд — тот уехал в Канаду, женился, ловит рыбу гарпуном, как и прежде, но, говорят, в глазах его порой появляется что-то такое, отчего домашние замолкают. Он видел то, чего рыбаку видеть не полагается. Это не проходит бесследно.

А я сижу над своими записями и не смею их опубликовать.

Ибо всякий раз, дописав страницу, я останавливаюсь на одном вопросе. Жив ли он? Погиб ли «Наутилус» в той чудовищной воронке, что перемалывает трехмачтовые суда, будто щепки? Или капитан Немо — а он был не из тех, кого убивает стихия, — выскользнул и оттуда, как выскальзывал изо всех сетей, что расставляли ему люди и рок?

Весною минувшего года случилось нечто, о чем я до сих пор не рассказывал никому. Даже Конселю.

Я читал лекцию в Гавре — о фауне больших глубин. Зала была полна; я говорил о вещах, которых, кроме меня, живым не видел ни один естествоиспытатель, и вынужден был врать, будто вычитал это из книг. В третьем ряду сидел человек. Немолодой, смуглый, с высоким лбом и глазами — Боже мой, с такими глазами! — в которых читалась вся печаль и вся гордость земного шара разом. Он слушал не шевелясь. Я сбился. Дважды сбился, чего со мной не бывало и на защите докторской.

Когда я кончил и поднял голову — его уже не было. Только на моем столе, среди бумаг, лежала раковина. Nautilus pompilius. Живая — вернее, недавно еще живая, влажная, пахнущая морем и той особой горечью, что я узнал бы из тысячи. На перламутровой ее внутренней стороне чем-то острым были нацарапаны три слова.

«Mobilis in mobili».

Подвижный в подвижной среде. Девиз «Наутилуса». Девиз человека без родины, без имени, без флага — человека, который мстил целому свету за то, что свет сделал с его страной, с его женой, с его детьми.

Я схватил раковину. Выбежал на набережную. Ветер. Чайки. Пустой причал, лоснящийся от недавнего дождя. Ни лодки, ни человека — ничего. Только далеко-далеко, у самого горизонта, где серое море сходилось с серым небом, что-то темное, длинное, веретенообразное показалось на миг над волнами — и ушло вниз. Может, кит. Может, тень облака. Может, усталые мои глаза.

А может, и он.

Я стоял там, покуда не стемнело, и повторял про себя тот единственный вопрос, который поставил еще Экклезиаст три тысячи лет назад и на который люди отвечают все то же, и все невпопад: что там, в глубине бездны? Кто ответит?

Теперь я знаю: ответить могут двое. Один — тот, кто спустился в бездну и остался в ней жить, презрев берег и людей. Другой — я, поднявшийся обратно и не нашедший себе на берегу покоя.

И странная, недостойная ученого мысль все чаще посещает меня в бессонные ночи. Что, если он приходил не для того, чтобы напомнить о себе? Что, если он приходил звать? Оставить дверь приоткрытой — на случай, если старому профессору однажды опостынет твердь земная так же, как ему когда-то.

Раковину я храню в ящике стола, под замком. Иногда достаю. Прикладываю к уху — как в детстве, помните, все мы слушали в раковинах шум моря. И мне кажется — нет, я не сумасшедший, я знаю, что это всего лишь ток крови в собственных моих жилах, — мне кажется, я слышу не прибой, а глухой, ровный, могучий стук машины. Той самой. Идущей своим курсом в черной воде, куда не достает ни солнце, ни закон, ни человеческая жалость.

Будь счастлив там, где ты есть, странный, страшный, несчастный человек. И если правда, что море хоронит своих лучше, чем земля, — пусть оно и хранит тебя.

А я пока остаюсь. У меня еще есть лекции.