Чичиков едет дальше, или Мертвые души воскресают в Тьфуславле

Эх, тройка! птица-тройка... А в бричке, между тем, сидел не кто иной, как Павел Иванович Чичиков — тот самый, живой и невредимый, только несколько пополневший в боках да поседевший в бакенбардах. И летела бричка не куда-нибудь, а прямиком в губернский город Тьфуславль, о котором доселе история умалчивала, а зря.

Ибо в Тьфуславле Павла Ивановича ждало дело новое, невиданное и до того тонкое, что даже Селифан, кучер, почуяв неладное, три раза перекрестился и один раз, для верности, высморкался в сторону.

Дело же было вот какое.

Прослышал Павел Иванович — а слух он имел на такие вещи чрезвычайно острый, острее иной борзой на зайца, — что в губернии затевается некое благотворительное общество. Общество «для вспомоществования». Кому — тут, признаться, никто толком сказать не мог; но деньги под это дело собирались изрядные, жертвовали купцы, жертвовали помещики, жертвовал даже один отставной штабс-капитан, у которого своего-то было — деревянная нога да табакерка.

Вот на эти-то суммы и положил глаз Павел Иванович.

«Что мертвые души! — рассуждал он, покачиваясь в бричке. — Мертвые души — вчерашний день, дешевка, гимназистам на потеху. Тут другое. Тут — идея. Тут — благо человечества». И, произнеся про себя слово «человечество», Павел Иванович даже прослезился слегка от умиления над собственным благородством. Была у него такая способность — растрогаться до слез в самый неподходящий момент, а после высморкаться и продолжать в высшей степени практическое дело.

Въехали в город.

Тьфуславль был город как город. То есть дрянь. Дома в нем стояли покосившись, будто перепившиеся мещане, подпирающие друг друга плечами; на главной площади паслась коза, и коза эта, надо думать, была здесь единственным существом при деле. Вывеска над лавкою гласила: «Иностранец Иван Федоров». Другая, напротив: «Портной. Заграничный работник из Парижа и Лондона». Париж, впрочем, был явно не тот. Гораздо, гораздо не тот.

Остановились в гостинице. Гостиница тоже была — известно какая. С тараканами, выглядывавшими из всех углов, как чернослив; с половым Петрушкою (не тем, а здешним), который приносил чай с таким выражением лица, будто делал одолжение всей вселенной.

Павел Иванович умылся, надел фрак брусничного цвета с искрой — тот самый, заветный, — и отправился делать визиты.

И вот тут-то, любезный читатель, и начинается самое любопытное.

Потому что не успел Чичиков обойти и трех домов, как выяснилась вещь удивительная, обескураживающая, прямо-таки сбившая нашего героя с его многолетнего апломба. А именно: в Тьфуславле уже орудовал жулик. И жулик не простой — а по чичиковской же части. И даже более того: жулик этот, представлявшийся неким «господином Чичиковым, Павлом Ивановичем», уже собрал с благотворительного общества всю кассу и благополучно отбыл в неизвестном направлении неделю тому назад.

— Как?! — вскричал настоящий Павел Иванович, побагровев до самых бакенбард. — Как это — Чичиков?! Я Чичиков!

— И вы тоже? — учтиво осведомился председатель общества, господин Кувшинное Рыло (фамилия была другая, но лицо — точь-в-точь). — Помилуйте, да у нас нынче что ни день, то новый Чичиков. Третьего дня был один. На той неделе — двое. Модное, видать, стало имя.

Павел Иванович сел. Ноги, знаете ли, не держали.

Вот оно как обернулось. Пока он, честный труженик комбинации, годами полировал свое ремесло, вынашивал, лелеял, обдумывал каждую малость до последней копеечки, — набежала откуда-то шваль, самозванцы, дилетанты, и, прикрывшись его же, Чичикова, честным (в известном смысле) именем, сорвали куш нахрапом, без искусства, без изящества, без любви к делу!

И вот что обиднее всего было Павлу Ивановичу — обиднее даже упущенных денег: поругание идеи. Ибо всякое мошенничество, полагал он, есть тоже своего рода искусство и требует вдохновения, а эти — что эти? Взяли и украли. Тьфу. Тьфуславль, одним словом.

Долго сидел Павел Иванович в номере. За окном садилось солнце, коза на площади улеглась спать, таракан на стене задумчиво шевелил усом.

Потом Чичиков встал. Отряхнул фрак. Высморкался — обстоятельно, с достоинством. И произнес негромко, но твердо, обращаясь не то к таракану, не то к самому провидению русскому:

— Ну ничего. Ничего-с. Свет не без добрых людей. Найдем и мы свою губернию.

И, кликнув Селифана, велел закладывать.

Эх, Русь! И чего только не родит земля твоя щедрая, необъятная! И праведника родит, и подлеца; и того, кто крадет с молитвой, и того, кто молится, украв; и одного Чичикова, и другого, и третьего — целую, прости господи, династию Чичиковых, что катят и катят по дорогам твоим бесконечным в бричках своих, и пылят, и пропадают в дорожной мгле, и никто, никто не дает им ответа — куда? зачем? доколе?

Не дает ответа.

А бричка катит.