Четыре и восемь, или Как я целому автопарку понравиться хотела

Мне сорок девять лет, и до недавнего времени я про свою репутацию знала твердо: она хорошая.

Меня уважают в поликлинике. Со мной раскланивается вся лестничная площадка, включая ту неприятную даму из семнадцатой, которая вообще-то ни с кем не раскланивается. А гардеробщица в филармонии — женщина суровая, каменная — зовет меня «голубушка» и вешает мое пальто отдельно, не в общую кучу. Это, знаете, дорогого стоит.

И вот при таком, можно сказать, безупречном послужном списке выясняется, что есть у меня и вторая репутация. Тайная. Живет она в телефоне, я ее в глаза не видала, а она про меня все знает. И оценивает.

Четыре и восемь.

Узнала я об этом случайно. Ехала я в такси — недалеко, до дочери, тут через три квартала, — и водитель, молодой человек с усталым лицом, вдруг говорит:

— А у вас, женщина, рейтинг приличный. Четыре и восемь. С вами приятно.

Я говорю:
— Простите, какой рейтинг?

— Пассажирский, — говорит. — Мы ж вас тоже оцениваем. После поездки. Звездочки ставим.

Вот тут, граждане, у меня внутри что-то и оборвалось. Тихонько так, без стука. Будто узнала я, что за спиной у меня всю жизнь висела бумажка, а на бумажке написано — сколько-то там из пяти.

Приехала я к дочери сама не своя.

— Люся, — говорю, — а ты знала, что нас, пассажиров, оценивают? Как товар? Как гуся на рынке?

Люся моя даже головы от телефона не подняла.

— Мам, ну конечно. Это давно так. А что у тебя?

— Четыре и восемь, — говорю я тихо. И почему-то стыдно. Будто двойку принесла.

— Нормально, — говорит Люся. — У меня четыре и девять.

Вот. Одна десятая. Целая, между прочим, десятая между мной и родной дочерью. И откуда она взялась, эта десятая? Чем я хуже? Что я такого водителям сделала?

Начала вспоминать.

И вспомнила. Был случай — везла меня зимой женщина-водитель, а я всю дорогу форточку теребила: то дует, то душно, то опять дует. Один раз, каюсь, дверью хлопнула. Не со зла — рука соскользнула, перчатки скользкие. А еще как-то заставила кругом объехать, потому что через двор — там лужа, а я в замше.

Вот они, мои грехи. Все переписаны. Где-то там, в невидимой этой канцелярии, сидит кто-то и подсчитывает.

И решила я исправляться.

С того дня я сделалась в такси идеальным человеком. Ангелом на заднем сиденье. Дверь я теперь закрывала так, будто она хрустальная, — двумя руками, придерживая, с нежностью. Форточку не трогала вовсе: дуло — терпела, было душно — обмахивалась варежкой молча, как китайский болванчик.

А главное — я стала беседовать.

Потому что водители, я заметила, любят, когда с ними по-человечески. И вот я вхожу и сразу, ласково:

— Здравствуйте! Как погода не балует, а? И пробки эти, господи. Тяжелая у вас работа, я так понимаю, так понимаю.

Водитель молчит. А я не сдаюсь. Я про его семью спрашиваю, про машину, хорошая ли, про то, давно ли за рулем. Я хвалю. Я все хвалю. Как он повернул — ах, мастерски. Как перестроился — виртуоз. Один молодой человек, по-моему, начал меня побаиваться.

Один раз довез меня водитель — хмурый такой, неразговорчивый — и я, выходя, не выдержала:

— Спасибо вам огромное! Вы прекрасный человек! Пять звезд вам, слышите, пять! И от души!

Он посмотрел на меня как на больную. И уехал. А я стояла на тротуаре, гордая собой, и думала: вот. Вот теперь-то он мне точно пятерку влепит.

Прошел месяц этой моей духовной работы. Месяц смирения, лести и закрывания дверей двумя руками.

И вот еду я снова, и попадается разговорчивый водитель, из тех, что сами все расскажут. И я, как бы между прочим, замирая:

— А скажите... вот у меня какой рейтинг-то нынче?

Он глянул в телефон.

— Четыре и восемь.

Четыре. И восемь.

Месяц, граждане. Целый месяц я перед этими людьми на цыпочках ходила, дверь берегла, форточку не трогала, комплименты им — мешками. И ни одной десятой. Ни половиночки. Стою на месте, как та лужа, которую я в замше объезжала.

— А что ж так, — говорю обиженно, — я ведь стараюсь...

Водитель пожал плечами.

— Так это, — говорит, — у вас звезды с прошлого года копятся. Их много надо, чтоб сдвинуть. Тут, женщина, лет пять ездить — тогда, может, до четырех и девяти дорастете.

Пять лет. Пять лет закрывать дверь двумя руками, чтобы догнать родную дочь.

Вышла я, села на лавочку у подъезда. И, знаете, так хорошо мне вдруг стало, так свободно.

Потому что решила я: да гори оно все синим огнем. Форточку — открою, когда захочу. Дверью — хлопну, если рука соскользнет. И через лужу пусть везут, а не вокруг.

Четыре и восемь. Живет же с этим как-то человек.

А в филармонии меня по-прежнему зовут голубушкой. И пальто вешают отдельно.

Вот эта оценка — настоящая. А та, в телефоне, пусть себе висит. Не всякой бумажке верить.