Четверо на моторе, не считая кота: новое несчастье Джорджа

Мы решили, что лодка себя изжила. Точнее, решил Джордж, а мы с Гаррисом, как всегда, согласились из вежливости и потом жалели об этом ровно до конца путешествия. Джордж вычитал в газете, что теперь всякий уважающий себя джентльмен путешествует по Темзе на моторном катере, и объявил, что грести — удел прошлого века, а мы люди прогресса.

Монморанси прогресс не одобрил. Но Монморанси, к несчастью, не имеет права голоса; его мнение, хотя обыкновенно и самое разумное из всех четырех, у нас традиционно игнорируется.

Катер назывался «Стремительный». Название это, как выяснилось впоследствии, было единственным стремительным, что в нем имелось.

Джордж уверял, будто разбирается в моторах. Основанием для такой уверенности служило то обстоятельство, что его двоюродный брат однажды сидел рядом с человеком, который чинил автомобиль. На этом познания Джорджа исчерпывались, но человек, вычитавший что-либо в газете, как известно, делается специалистом мгновенно и уже неизлечимо.

Первые полчаса все шло превосходно. Мотор тарахтел, вода бежала за кормой, солнце сияло, и Гаррис затянул было песню — ту самую, которую он поет всегда и которую никто, включая самого Гарриса, не в состоянии опознать. И вот на середине этой песни, на самой, я бы сказал, драматической ноте, мотор кашлянул. Раз. Другой. И умолк.

Тишина.

Знаете эту особенную тишину заглохшего мотора посреди реки? В ней есть что-то от приговора. Течение, до сей поры бывшее нашим слугою, немедленно вспомнило, что оно нам вовсе не слуга, и повлекло «Стремительный» кормою вперед — обратно, к тому мосту, из-под которого мы с таким торжеством выплыли десять минут назад.

— Ничего, — сказал Джордж бодро. — Сейчас налажу.

Он засучил рукава. Этот жест у Джорджа всегда предшествует катастрофе; я заметил это еще в тот раз, когда он взялся открыть банку с ананасами и мы остались без ужина, без ножа и почти без пальца. Джордж наклонился над мотором с видом хирурга и выражением человека, который понятия не имеет, где у пациента находится сердце.

Он что-то повернул. Мотор молчал.

Он что-то стукнул. Мотор молчал оскорбленно.

Он заглянул внутрь, и оттуда в лицо ему пыхнуло черным маслом — коротко, деловито, с той меткостью, на какую способна только неодушевленная материя, когда ей представляется случай унизить человека. Джордж сделался похож на трубочиста, которого вдобавок еще и обидели. Гаррис хохотал так, что чуть не свалился за борт, и я, признаться, тоже — до тех пор, пока катер не развернуло и не притерло нас бортом к барже, груженной, судя по запаху, всею рыбой Британских островов сразу.

Владелец баржи высказался. Я не стану приводить его слов; скажу лишь, что человек этот обладал даром, которому позавидовал бы иной поэт, — способностью составлять из простых английских слов сочетания совершенно новые и до глубины души прочувствованные. Монморанси, до того дремавший на носу, немедленно проникся к нему живейшей симпатией и, свесившись через борт, попытался завязать знакомство, для чего облаял его баржу, его рыбу и лично его самого — из чистого, замечу, дружелюбия, ибо иных способов выразить восхищение у Монморанси не водится.

Мы дрейфовали час.

Мотор за этот час перепробовали чинить все по очереди. Гаррис предложил его подогреть — на том якобы основании, что все на свете работает лучше в тепле; версия эта была отвергнута, когда выяснилось, что спичек у нас нет, а если бы и были, то поджигать судно, на котором сидишь, есть, при всей его заманчивости, мера крайняя.

Я предложил грести.

Предложение мое встретили с тем ледяным молчанием, каким встречают всякую здравую мысль, высказанную не вовремя. Дело в том, что весел мы не взяли. Мы же плыли на моторе. Зачем джентльмену прогресса весла? Весла — удел прошлого века. Так сказал Джордж утром, и слова эти теперь висели над нами, как висит над должником вексель.

Спас нас, разумеется, старик.

На Темзе всегда есть старик. Он появляется из ниоткуда в самую безнадежную минуту, на утлой своей плоскодонке, в шляпе, помнящей еще, должно быть, Ватерлоо, глядит на тебя, на твое дорогое несчастье, и в глазах его читается вся кроткая мудрость человека, который семьдесят лет провел на реке и ни разу не купил ничего с мотором. Он подгреб к нам, пожевал губами, оглядел «Стремительный» с носа до кормы и произнес всего одно слово:

— Бензин?

Мы переглянулись.

Бензина не было. То есть он был — утром, в канистре, которую Джордж, укладывая провизию, самолично выставил на берег, чтоб не мешалась, да там, на берегу, и оставил, между корзиной с пирогами и Монморанси, каковой один из троих обладал достаточным умом, чтобы в нее не садиться.

Старик отбуксировал нас к берегу за шиллинг и за право рассказывать эту историю до конца своих дней. Полагаю, он рассказывает ее и посейчас.

— Что ж, — сказал Гаррис вечером, когда мы, отмытые и накормленные, сидели наконец на твердой, надежной, ничем не пахнущей суше, — зато мы теперь знаем все о моторных катерах.

— Что именно мы знаем? — спросил Джордж, еще хранивший на ухе следы масла.

— Что они, — сказал Гаррис, — превосходно плавают вниз по течению.

Монморанси вздохнул, положил морду на лапы и, я убежден, подумал про себя, что с людьми ему определенно не повезло. Но вслух, по обыкновению своему, ничего не сказал — из деликатности, которой нам всем троим следовало бы у него поучиться.