Чернильная птица на груди ученого, или Что случилось с Паганелем после свадьбы

Прошло три года. Жак Элиасен Франсуа Мари Паганель — секретарь Парижского географического общества, кавалер, обладатель самой рассеянной головы во всей Франции — так и не покинул родного полушария. И это он-то! Человек, объехавший земной шар по случайной ошибке в одной букве.

А причина была проста. И, как все простое, немного смешна. На груди у почтенного географа, чуть ниже левой ключицы, синела наколка — та самая, что подарили ему маорийские дикари в те дни, когда он ждал, что его съедят. Птица. Геральдическая птица с распахнутыми крыльями. Свести ее не мог ни один парижский лекарь.

— Дорогой мой, — говорила ему мадам Паганель, урожденная мисс Арабелла, кузина майора Мак-Наббса, — вам решительно нечего стыдиться. Мало ли ученых мужей носят на себе следы науки.

— Следы науки! — восклицал географ, воздевая руки. — Дорогая моя, это следы кулинарного интереса, который питали ко мне эти достойные людоеды! Наука тут решительно ни при чем.

Но сойти в купальню на глазах у чужих, обнажить перед посторонним взглядом эту татуированную грудь — нет, на такое Паганель пойти не мог. А потому и в новое кругосветное плавание, куда его звали десятки экспедиций, он не отправлялся. Стеснялся. Великий путешественник, страдающий от застенчивости, — есть ли на свете фигура забавнее?

Впрочем.

Однажды осенним утром — сырым, туманным, из тех, когда Париж кутается в собственное дыхание, как старик в плед, — почтальон принес письмо. Конверт был потрепан, обклеен марками полудюжины колоний, надорван с угла, и от него пахло — Паганель готов был поклясться — солью, дегтем и чем-то еще, чему ученый не сразу подобрал имя. Дальней дорогой. Вот чем пахло.

Он вскрыл его. Пробежал глазами. И побледнел.

— Арабелла! — крикнул он таким голосом, что супруга уронила пяльцы. — Арабелла, лорд Гленарван зовет нас в Шотландию. Немедленно. Слышите — немедленно!

— Что стряслось, друг мой?

Географ уже метался по кабинету, роняя с полок атласы, наступая на глобусы, засовывая подзорную трубу зачем-то в карман сюртука, откуда она тут же и вываливалась.

— Айртон, — выдохнул он. — Помните боцмана Айртона? Того, что мы высадили на необитаемый островок Табор — искупать вину одиночеством и трудом? Так вот. Остров пуст.

Миссис Паганель прижала руку к горлу.

— Умер?

— В том-то и дело, что нет! — Паганель ткнул пальцем в письмо так, будто хотел проколоть бумагу насквозь. — На хижине его — записка. И следы. И — вот, слушайте, что пишет Гленарван: «Дорогой Паганель, мы обошли островок вдоль и поперек. Ни живого, ни мертвого. Только выцарапанные ножом на дверном косяке слова, и слова эти, друг мой, я не в силах истолковать сам. Приезжайте. Ваша ученая голова нужна нам, как никогда».

Географ замолчал. За окном звякнул о мостовую подкованный копытом камень — извозчик проехал; где-то далеко, у реки, гуднул пароход. И в этой обыкновенной парижской суете слова письма прозвучали до странности чужеродно — как трубный зов из другого мира.

— И что же там выцарапано? — тихо спросила Арабелла.

Паганель поднял на нее глаза. В них плясал тот самый огонек — азартный, мальчишеский, неуемный, — который она так любила и которого так боялась.

— Три слова, — сказал он. — «Не ищите. Живой».

Молчание.

— И еще стрелка. Нацарапанная тем же ножом. Указывает на юго-запад.

— Но, друг мой, — робко начала супруга, — быть может, несчастный просто помешался в одиночестве и...

— Помешался?! — Паганель едва не подпрыгнул. — Дорогая моя, человек, который в здравом рассудке выводит на косяке «Живой» и рисует румб компаса, — не помешанный. Это послание. Это шифр. И — клянусь всеми меридианами! — я его прочту.

Он уже натягивал дорожный плащ — задом наперед, как всегда, продев руку не в тот рукав. Атласы валялись на полу раскрытыми страницами вниз. Глобус, столкнутый локтем, медленно вращался на подставке, поскрипывая, — Австралия, Тихий океан, снова Австралия.

— А как же ваша грудь? — вдруг спохватилась Арабелла. — Ваша птица? Ведь в дороге, в тесной каюте, среди чужих...

Паганель замер. На секунду. Ровно на одну секунду смущение мелькнуло на его добром, длинном, чудаковатом лице.

А потом он рассмеялся — громко, от души, так, что задребезжали стекла.

— К черту птицу! — объявил великий географ. — Пусть весь свет любуется. У человека на груди — герб; у совести моей — долг. Айртон ждет. Собирайтесь, друг мой. Мы едем спасать того, кого однажды осудили.

И, подхватив шляпу (чужую, соседскую — свою он, разумеется, оставил на вешалке), Жак Паганель первым выбежал под моросящий парижский дождь. Впервые за три года. И, надо признать, — счастливейшим из смертных.