Человек с портфелем

Валентин снимал мертвых. Работа как работа — только клиенты не жалуются на ракурс.

Кто-то щелкает свадьбы, кто-то закаты над Доном с Театральной набережной. А Валентин двадцать лет проработал фотографом при морге на окраине Ростова. Линейка, бирка, номер дела. Свет ровный, без тени. Щелк. За обедом он преспокойно жевал бутерброд с килькой и обсуждал с санитаром, дядь Пашей, отчего у одного окоченение сходит за сутки, а у другого держится трое. Дядь Паша кивал, подливал из термоса компот. Обычные мужики. Обычный разговор.

Осень в тот год стояла мокрая, длинная. Листья не летели — падали отвесно, будто устали.

Их начали привозить в августе.

Из лесополос. Кто не знает — это узкие ленты деревьев вдоль трасс и железки, их насадили еще при Хрущеве, от суховеев. Днем там пусто и скучно: акация, дикий клен, палый лист по колено, ржавая банка. Идеальное место, чтобы ничего не случилось.

Но случалось.

Женщина у платформы Кирпичная. Подросток — возле автостанции в Шахтах. Девочка под Новочеркасском, в двух шагах от остановки пригородного. Валентин снимал их всех. И, раскладывая потом мокрые отпечатки на столе, чтоб просохли, начал видеть то, чего не должен видеть фотограф.

Узор.

Все — у станций, у остановок, там, где ждут электричку или автобус. Все — доверчивые: приезжие, отставшие от своих, ребятишки из спецшкол, что плохо соображают и легко идут за руку с добрым дядей. Всех кто-то отвел в лесополосу. Спокойно отвел, среди бела дня, на глазах у сотни спешащих людей. Потому что нет ничего незаметнее человека, который просто идет рядом с ребенком и о чем-то тихо, ласково говорит.

Милиция искала зверя. Валентин же, раскладывая снимки, понимал: ищут не там. Зверь не бросается из кустов. Зверь стоит в очереди за билетом. У зверя портфель и, может, авоська с батоном.

В тот вечер он возвращался домой через платформу Кирпичная.

Морось. Транзистор у кого-то на скамейке хрипел сквозь помехи — молодой, еще не сорванный голос пел:

«Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами».

Валентин закурил, поднял воротник. И увидел его.

Мужчина. Немолодой, в плаще, в очках, интеллигентная сутулость, портфель под мышкой. Ничего. Совсем ничего в нем не было — вот что страшно. Он наклонился к мальчику лет десяти, что топтался у края платформы, потерянно озираясь. Что-то говорил. Улыбался — мягко, по-учительски. Достал из портфеля не то конфету, не то жвачку. Мальчик кивнул.

И они пошли.

Не к кассам. Не к переходу. А туда, вдоль путей — где чернела, роняя мокрый лист, лесополоса.

Валентин стоял. Потом побежал. Портфель фотографа бил по колену, под ногами хлюпало, чье-то брошенное мороженое размазалось под подошвой. Он кричал, кажется. Или это только в голове.

Электричка входила на платформу — длинно, оглушительно, отрезая все своим железным телом. Когда она прошла — а прошла она целую вечность, — на той стороне не было никого. Ни мужчины. Ни мальчика.

Только лесополоса. Мокрые стволы, черные, ровным строем уходящие в морось. И тропинка, по которой примята трава.

Транзистор на пустой скамейке все пел, безразличный:

«Осень, я давно с тобою не был».

Валентин шагнул к деревьям. Один. Без фонаря. Уже понимая, что снимать здесь скоро будет что.

А может, и кого.