Часы показывали чужое время

Часовщик чинит время, а время — штука бесстыжая: врет всем и всегда.

Матвей Аронович знал это лучше прочих. Тридцать лет в фанерной будке на углу Старого базара в Ростове, лупа-ювелирка ввинчена в правую глазницу так, что бровь навсегда осталась приподнятой в вежливом удивлении. Пахло машинным маслом, пылью и кофе, который он варил в медной джезве на спиртовке — крепкий, как выговор.

Люди несли ему остановившееся время. «Полеты», «Славы», редкую «Омегу» с гравировкой, будильники, ходики с кукушкой. И почти всегда, отдавая, ворчали одно и то же: спешат, отстают, встали. Матвей кивал. Часы не спешат и не отстают. Врут люди, которые их заводят.

— Матвей Аронович, взгляни по-соседски.

Следователь Гринько, грузный, с лицом человека, который не спал две ночи, положил на бархотку прозрачный пакет. В пакете — мужские часы. Импортный автоподзавод, стальной корпус, стекло треснуло звездой, стрелки замерли на без четырнадцати десять. Двадцать один час четырнадцать минут.

— Гурьев, — сказал Гринько. — Который менялой при рынке сидел. Нашли утром в гараже, головой о верстак. Часы разбились при падении. Двадцать один четырнадцать — время смерти, как в аптеке. Только вот незадача.

— Незадача — это племянник, — не поднимая головы, сказал Матвей. Весь базар знал: Костя, племянник менялы, при деньгах дядюшкиных, и деньги эти таяли.

— Он самый. Только на двадцать один четырнадцать у Кости алиби чугунное. В «Балканах» свадьба гуляла, полста человек видели, тамада в микрофон его поздравлял. А партнер покойного, Лева Штерн, наоборот — весь вечер один, ни свидетеля. И ссорились они с Гурьевым при людях, из-за долга. Все сходится на Леву. Мне бы, знаешь, чтоб совесть чистая. Глянь часы: точно они в момент удара встали?

Матвей молчал. Взял пинцет. Развернул пакет.

Он держал в жизни, наверное, тысячи механизмов и с каждым здоровался, как с человеком. Этот был из хороших — дорогой, честный, с автоподзаводом. Гурьев, помнится, заходил года три назад, хвастал: «Само живет, Матвей Ароныч, от руки заводится, пока на мне — не встанет вовек».

Вот именно. Пока на руке.

Матвей аккуратно снял заднюю крышку. Пружина стояла под полным натяжением — заведена до отказа, до упора. Он хмыкнул. Часы с автоподзаводом на неподвижном покойнике начинают спускать пружину через сутки-полтора: рука не двигается, ротор не крутится, завод тает. Если бы Гурьев умер вчера в девять вечера и пролежал до утра, механизм бы уже подсел, был бы на последнем издыхании. А тут — полный завод. Кто-то подкрутил головку. Совсем недавно.

Но это еще полдела. Матвей поднес лупу ближе, к крохотному окошку на циферблате.

Число.

В окошке стояло число, которого там быть не могло. Не вчерашнее, не сегодняшнее — завтрашнее. На единицу вперед.

Он отставил джезву, налил себе полчашки, отхлебнул. Горько.

— Гринько. Ты когда стрелки на своих переводишь, число не сбиваешь?

— Сбиваю, будь оно неладно. Крутанешь лишку через полночь — оно и перескочит. Жена пилит: опять у тебя пятое вместо четвертого.

— Вот и весь фокус. — Матвей повернул часы к следователю. — Смотри. Если бы они честно встали вчера в двадцать один четырнадцать и с тех пор лежали — в окошке было бы вчерашнее число. Мертвые часы число не листают, механизм-то стоит. А тут число завтрашнее. Стало быть, стрелки крутили руками уже после. И крутили щедро — прогнали через полночь, число и щелкнуло лишний раз. Плюс пружина под завязку. Никакой мертвец так руку не заводит.

Гринько сел на табурет, и табурет крякнул.

— То есть двадцать один четырнадцать — липа?

— Липа. Кто-то разбил стекло, выставил стрелки на без четырнадцати десять и подзавел, чтоб механизм не спустил раньше времени и не выдал обман. Умно. Только руки помнят не все. Твой Гурьев умер не в девять. Медики что говорят?

— Медики мнутся. Около полуночи, плюс-минус. — Гринько потер лицо ладонями. — А в полночь свадьба-то в «Балканах» уже разошлась. И алиби у Кости — тю-тю.

— Вот тебе и племянник, — сказал Матвей и вернулся к лупе. — Часы, Гринько, честнее людей. Их подкрутить можно, а совесть у них казенная: число все равно выдаст.

Следователь ушел, унося пакет и три исписанных листа.

Будку Матвей запирал поздно. Спиртовка остыла, базар опустел, где-то за рядами лаяла собака. Он гасил лампу, когда в дверь без стука шагнул Костя. Молодой, красивый, в кожаной куртке, и улыбка у него была ровная, как заводская.

— Матвей Аронович. Слыхал, дядины часики к тебе носили. Я бы забрал. Память все же.

— Забрать нельзя, — Матвей не встал. — Часики у следователя. Я ему нынче утром все, что в них прочел, на бумагу перенес. Про завод. Про число. Про то, что стрелки крутили в полночь, а не в девять.

Улыбка у Кости не дрогнула, но правая рука сама собой ушла в карман куртки, и карман нехорошо оттянулся — знакомое движение, Матвей на веку насмотрелся на людей, которым вдруг понадобилось что-то в кармане.

— Ты, парень, дверь-то не закрывай, — спокойно сказал Матвей и кивнул за Костину спину. — За тобой от «Балкан» «Волга» серая с обеда ходит. Гринько велел. Он же не дурак — понял, чье алиби лопнуло.

Костя обернулся. У края рядов, под фонарем, стояла серая машина, и в ней светилась папироса.

Рука вышла из кармана пустой.

Матвей Аронович задул лампу.

— Иди, Костя. Время у тебя, считай, вышло. А оно, знаешь, штука точная. Уж я-то починил его на своем веку — вагон. И ни одни часы меня еще не обманули. Люди — те да. А часы — нет.