Часовщик, который чинил сердца

В ту ночь, когда туман окутал городские крыши жемчужной пеленой, а луна застыла меж труб и флюгеров, маленькая Агата не могла уснуть. Что-то мешало ей — тихий, едва слышный стук, доносившийся откуда-то из груди. Не сердце — нет, сердце билось ровно. Что-то другое. Что-то, чему не было названия.

Она спустилась по скрипучей лестнице, миновала спящую кошку на подоконнике и вышла на улицу, где ночной воздух пах мокрым камнем и далёкими яблоневыми садами. Город спал, укрытый тишиной, как одеялом, и только фонари подмигивали друг другу через переулки.

Стук в груди усилился, когда Агата свернула на улочку, которой раньше никогда не видела. Она была узкой — такой, что можно коснуться обеих стен одновременно, — и мощёной булыжником, отполированным веками. В конце её светилось окно.

Мастерская часовщика.

Агата знала это, хотя вывеска давно выцвела, а буквы превратились в призраки самих себя. Над дверью покачивались часы без стрелок, и лунный свет играл на их медном корпусе.

Она толкнула дверь.

Внутри пахло маслом, старым деревом и почему-то корицей. На полках теснились часы всех форм и размеров: карманные и настенные, песочные и водяные, часы в виде сов и кораблей, башен и цветов. И все они молчали. Ни одни не тикали.

— Ты слышишь его, — раздался голос из глубины мастерской. — Потерянное время.

Из тени вышел старик. Борода его была серебряной, как лунный луч, а глаза — добрыми, как тёплый хлеб. На носу сидели очки с увеличительными стёклами, отчего глаза казались огромными, совиными.

— Я... я слышу стук, — прошептала Агата. — Здесь, внутри.

Старик кивнул и жестом пригласил её сесть на маленький стул, обитый потёртым бархатом. Сам он опустился напротив и достал из кармана инструмент, похожий на стетоскоп, только сделанный из хрусталя.

— Позволь послушать.

Он приложил хрустальный раструб к её груди, и Агата увидела, как внутри инструмента засветились крошечные звёздочки — одна, вторая, целое созвездие.

— Ах, — выдохнул часовщик. — Вот оно. Потерянное время счастья.

— Что это значит?

Старик отложил инструмент и посмотрел на неё с мягкой печалью.

— Видишь ли, дитя, в каждом сердце есть маленькие часы. Они отмеряют не минуты и не часы — они отмеряют моменты счастья. Когда человек забывает радоваться, когда перестаёт замечать чудеса вокруг, часы начинают сбиваться. Они стучат, напоминая о себе. Стучат и стучат, пока их не починят.

Агата задумалась. Она вспомнила последние недели: школа, уроки, ссора с лучшей подругой, болезнь бабушки... Когда она в последний раз смеялась? Когда в последний раз смотрела на облака, пытаясь угадать, на что они похожи?

— Как их починить? — спросила она.

Часовщик улыбнулся и встал. Он подошёл к самой высокой полке и снял с неё шкатулку, инкрустированную перламутром. Внутри лежали... перья. Десятки перьев всех цветов радуги.

— Это перья птицы-времени, — объяснил он. — Она прилетает только в самые тихие ночи и роняет их над крышами. Каждое перо хранит одно счастливое воспоминание, которое кто-то забыл.

Он протянул Агате перо цвета восходящего солнца — золотое с розовым отливом.

— Закрой глаза и коснись им сердца.

Агата послушалась. Перо было тёплым, почти живым. И в тот миг, когда оно коснулось её груди, она вспомнила.

Лето. Ей пять лет. Бабушка печёт пирог, и вся кухня пахнет яблоками и счастьем. Солнце бьёт в окно, и пылинки танцуют в его лучах. Бабушка поёт — тихо, почти шёпотом — старую песню про месяц и звёзды. И маленькая Агата знает, знает всем сердцем, что мир прекрасен, что всё будет хорошо, всегда-всегда.

Она открыла глаза. По щекам текли слёзы, но это были хорошие слёзы — тёплые, как летний дождь.

— Бабушка болеет, — прошептала она. — Я так боюсь.

Часовщик присел рядом с ней и взял её ладони в свои — морщинистые, но удивительно тёплые.

— Страх — вор времени, дитя. Он крадёт настоящее, пока мы боимся будущего. Но послушай меня: любовь не знает времени. Воспоминания, которые вы создаёте вместе, — они вечны. Они будут жить, пока живёт хоть одно сердце, которое помнит.

Он снова потянулся к шкатулке и достал другое перо — серебристо-голубое, как лунный свет на воде.

— Это для твоей бабушки. Отнеси его ей. Пусть она тоже вспомнит.

Агата бережно приняла дар. Перья в её руках казались невесомыми, но она чувствовала их силу — древнюю, добрую, как сама ночь.

— А как же мои часы? — спросила она. — Они всё ещё стучат?

Старик приложил ухо к её груди и прислушался. Потом улыбнулся — так широко, что морщинки разбежались от глаз, как лучи от солнца.

— Слышишь?

Агата прислушалась. И услышала. Тихое, мерное тиканье — не сбивающееся, не торопливое. Спокойное. Правильное.

— Они идут, — прошептала она.

— Они идут, — подтвердил часовщик. — И будут идти, пока ты помнишь главное: время счастья не уходит. Оно просто ждёт, когда ты захочешь его найти.

Он проводил её до двери. На пороге Агата обернулась.

— А вы? Кто вы?

Старик прислонился к дверному косяку, и лунный свет превратил его бороду в чистое серебро.

— Я тот, кто чинит сломанное. Сердца, часы, воспоминания... Всё, что однажды было целым, можно починить. Запомни это, дитя. А теперь иди. Ночь не вечна, а твоя бабушка ждёт.

Агата шла по пустым улицам, и туман расступался перед ней, словно знал дорогу. В кармане грели перья птицы-времени. Стук в груди сменился мерным тиканьем — тихим, как шёпот звёзд.

Когда она вошла в дом, кошка на подоконнике приоткрыла один глаз, муркнула что-то одобрительное и снова уснула. Агата поднялась по лестнице — не в свою комнату, а в бабушкину.

Та не спала. Сидела в кровати, глядя в окно на луну.

— Не спится, птичка? — спросила она слабым голосом.

Агата забралась к ней под одеяло — как в детстве — и положила серебристое перо ей на ладонь.

— Это тебе, бабушка. От часовщика, который чинит сердца.

Бабушка посмотрела на перо, и в её глазах вспыхнул огонёк — тот самый, который Агата помнила с детства.

— Ах, — выдохнула она. — Так он ещё работает, старый мастер...

Они лежали рядом, и бабушка рассказывала: как сама, девочкой, однажды нашла эту мастерскую. Как часовщик починил её сломанные часы счастья. Как он дал ей перо — золотое с розовым отливом — для её будущей внучки, которая когда-нибудь тоже придёт к нему в туманную ночь.

— Он знал? — прошептала Агата. — Знал про меня?

— Он знает всё о времени, — улыбнулась бабушка. — Прошлом, настоящем, будущем. Для него они — как циферблат: ходят по кругу, встречаются, расходятся и снова встречаются.

За окном начинало светлеть. Туман редел, и первые лучи солнца пробивались сквозь занавески. Где-то далеко прокричал петух, но здесь, в тёплой комнате, время текло по-другому — медленно, как мёд, сладко, как первая земляника.

Агата закрыла глаза. В груди тикали часы — ровно и спокойно. Рядом дышала бабушка. За окном просыпался мир.

И маленькая девочка знала — всем сердцем, как когда-то давно, — что всё будет хорошо. Может быть, не так, как она себе представляла. Но хорошо. Потому что время счастья никуда не уходит. Оно просто ждёт, когда мы захотим его найти.

А где-то в городе, в мастерской на улочке, которой нет ни на одной карте, старый часовщик улыбался, глядя на восходящее солнце. Перед ним лежали новые сломанные часы — чьё-то маленькое сердце, которое разучилось радоваться.

Но это уже совсем другая история. А эта — закончилась. Как и положено сказкам — мягко, тихо, с первыми лучами нового дня.

Спи, маленький читатель. Твои часы тикают. И пока они тикают — всё будет хорошо.