Бюро находок

На станции Буй бюро находок помещалось в полутора комнатах за багажным отделением. Окно выходило на глухую стену депо, так что солнце сюда не заглядывало — даже летом горела лампа под жестяным абажуром, круглая, с зеленоватым налетом. Я проработал в этих полутора комнатах одиннадцать лет.

Работа тихая. Проводник или уборщица приносят забытое: зонт, сумку, книжку в мягкой обложке, детскую варежку на резинке. Я записываю в журнал — дата, номер поезда, что за вещь, — привязываю картонную бирку и ставлю на полку. Через полгода невостребованное списывается. Списывать грустно, если честно. Каждая вещь ведь чья-то; кто-то ее купил, носил, забыл в вагоне между Костромой и Галичем, а после, может, и вспоминать не стал.

Полки. Ряды полок до потолка, и на каждой — чужая забывчивость, разложенная по годам.

В тот четверг Люба, проводница с двести шестьдесят второго, принесла шарф. Синий, с белыми оленями по краю — такие бабки в переходе вяжут. "На третьей полке под чаем валялся", — сказала она и ушла, не дождавшись, пока я запишу. Я взял шарф в руки. Мягкий, чуть колючий у бахромы. И вот тут в груди что-то дернулось, коротко, как рыба на крючке.

Потому что этот шарф я знал.

Точно такой был у моей жены. Валентина носила его третью зиму, я сам ей и подарил — на восьмое марта, купил у той самой бабки, если уж на то пошло. Ну, мало ли. Узор ходовой, бабка небось сотню таких навязала. Я записал: "шарф вязаный, синий, дет." — почему детский, не знаю, рука сама вывела, — повесил бирку, поставил на полку номер два. И забыл.

Почти забыл.

Вечером дома Валя гремела на кухне посудой. Я как бы между прочим спросил, где ее синий шарф, тот, с оленями. Она обернулась, вытирая руки о фартук: "Висит в прихожей, где ж ему быть. А что?" Ничего, говорю. Показалось.

Прошли выходные, ничего особенного. А в понедельник Валя поехала в Галич к сестре — и вернулась расстроенная. Шарф потеряла. То ли в электричке оставила, то ли в очереди на почте обронила. "Жалко, — говорила, — хороший был, теплый". Я стоял в дверях и чувствовал под ребрами мерзкий холодок, который никак не хотел уходить.

Шарф на моей полке лежал с четверга. А Валя потеряла свой в понедельник.

Я, конечно, побежал проверять — не помешался ли. Пришел утром раньше всех, снял с полки, развернул под лампой. Синий, олени, бахрома. И у самого края — маленькая проплешинка, где нитки протерлись до основы. Я эту проплешинку помнил. Валя зацепилась шарфом за гвоздь на нашей же вешалке, еще в прошлом году, я потом молотком тот гвоздь загибал.

Два одинаковых шарфа с одной и той же дыркой в одном и том же месте не бывает. Так не бывает.

Я стал приглядываться к полкам внимательнее. И дальше — хуже. Зонт-трость с треснувшей ручкой появился у меня за две недели до того, как сосед по лестничной клетке пожаловался, что сломал точно такой в грозу. Очки в роговой оправе легли на третью полку в среду; в пятницу их искал, чуть не плача, мужичок из билетной кассы. Вещи приходили ко мне раньше, чем люди успевали их потерять. Как будто станция знала наперед — и складывала будущие пропажи ко мне, впрок.

Рациональное объяснение я нашел довольно быстро; человек за одиннадцать лет невольно всех тут запоминает. Лица, привычки, растяпистость. Мозг подмечает мелочи и складывает прогноз, а ты и не осознаешь — просто "кажется". Кассир вечно все роняет — значит, и очки уронит. Логично же. Я так себе и объяснил, и почти успокоился.

Почти.

В ноябре пришла ревизия — списывать старье. Полез я в дальний угол, где стояли ящики со старыми журналами, еще дореформенными, за которыми полвека никто не лазил. Пыль, паутина, мышиный горошек по углам. Вытащил самый нижний — журнал в коленкоровом переплете, разбухший от сырости. На корешке год: 1961.

Листал я его просто так, из любопытства. Чужие руки, выцветшие фиолетовые чернила, поезда, которых давно нет. И на одной странице, ближе к зиме, запись:

"Варежка детская, зеленая, шерст., на резинке. Утеряна ребенком на перроне. Нашел — "

Дальше стояла подпись. Моя подпись. Мой росчерк — я его ни с чьим не спутаю, я эту закорючку тридцать лет одинаково вывожу, с петелькой на конце.

А рядом, в графе "владелец", чужим уже почерком, карандашом, было дописано одно слово. Имя. "Аркадий".

Меня зовут Аркадий.

И я вспомнил — не сразу, а как будто дно у памяти провалилось: мать рассказывала, что маленьким, лет трех, потеряла меня на станции в Буе, пока бегала за кипятком. Нашли быстро, а вот варежку зеленую, шерстяную, на резинке через рукава — так и не нашли. Я реветь не мог остановиться. Всю дорогу до дома в одной варежке ехал.

Я родился в шестьдесят четвертом.

Варяжку кто-то записал в журнал за три года до того, как я появился на свет. И расписался за находку моей рукой.

Журнал я закрыл. Поставил обратно в ящик, задвинул в угол, к паутине. Ревизору сказал, что тот угол пустой, старье давно сгнило. Он и проверять не стал.

Теперь я иногда думаю: а что, если каждая вещь на моих полках — это не то, что кто-то потерял. А то, что кто-то однажды придет искать. И меня среди них тоже когда-нибудь принесут — зонт, очки, шарф с оленями, — и молодой парень с зеленоватой лампой над головой запишет в журнал, привяжет бирку и поставит на полку. На полгода. До списания.