Бодлер запретил себе умирать вовремя — и опоздал на 159 лет с расплатой

31 августа 1867 года. Париж, клиника доктора Дюваля. Полупарализованный мужчина, разбитый инсультом, не может произнести ничего, кроме одного слова — «крррнэ» (это всё, что осталось от богохульства, которое он пытался выкрикнуть). Ему 46. За плечами — сифилис, долги, провальная попытка самоубийства и один судебный процесс, из-за которого его имя вписали в историю французской юриспруденции. Хорошая, в общем, подготовка к посмертной славе.

Это был Шарль Бодлер. И да, 159 лет назад его не стало — дата не круглая, но и повод не за горами: как раз к такому юбилею стоит вспомнить, чем он заслужил место рядом с Данте и Рембо, а чем — репутацию городского сумасшедшего.

Начнём с суда. В 1857 году выходят «Цветы зла» — сборник, за который автора и издателя привлекли к ответственности за оскорбление общественной морали. Шесть стихотворений запретили немедленно; штраф — 300 франков автору, 100 — издателю. Для сравнения: примерно в это же время судили за похожее «Госпожу Бовари» Флобера, только тому повезло больше — оправдали. Бодлеру не повезло. Официально его реабилитировали лишь в 1949-м — да-да, через 82 года после смерти, французское правосудие не спешило признавать ошибку.

За что судили-то? За «Падаль». За «Лесбос». За тексты, где красота и разложение — буквально одно и то же. Есть у него стихотворение, где труп женщины на обочине дороги описан с той же нежностью, с какой другие поэты описывали закат. Тошнотворно? Да. Гениально? Тоже да. В этом весь фокус: Бодлер первым сказал вслух то, о чём остальные предпочитали молчать, — что прекрасное и отвратительное живут в одной кровати.

Теперь о сплине. Слово это сегодня носят как бирку — «у меня сплин», говорят люди, у которых просто плохое настроение после понедельника. У Бодлера сплин — это не хандра. Это метафизическая тяжесть, ощущение, что время само стало вязким, как смола, и ты в нём увяз по шею. «Paris Spleen» (сборник стихотворений в прозе, изданный посмертно в 1869-м) — это вообще отдельная революция: он взял и разрушил границу между поэзией и прозой, придумав жанр, которым потом будет пользоваться Рембо, а через полвека — вообще все подряд.

Кстати о городе. Бодлер, по сути, изобрёл фланёра — того самого праздного наблюдателя, который бродит по улицам без цели, впитывая городской хаос как губка. Без этого персонажа не было бы ни Джойса с его Дублином, ни Беньямина с его теорией модерна, ни, чего уж там, современных блогеров, которые снимают городские прогулки на камеру и называют это контентом. Ирония в том, что сам Бодлер бы этих блогеров возненавидел — он презирал буржуазию именно за поверхностность, за потребление красоты без её переживания.

Поговорим про личную жизнь. Отношения с Жанной Дюваль — актрисой и танцовщицей, которую его семья считала недостойной, — длились почти двадцать лет. Мать пыталась их разлучить; учредила над сыном опеку, когда тот промотал наследство за два года. Двадцать три года ему было, когда за расточительность назначили опекуна — унизительнее не придумаешь для взрослого мужчины. И вот на фоне этого унижения он пишет одни из самых чувственных стихов о теле, о запахе кожи, о волосах любимой женщины — «Волосы» до сих пор изучают как эталон эротической поэзии, где нет ни одного пошлого слова.

Перейдём к скучному, но важному: переводы. Именно Бодлер перевёл на французский Эдгара Аллана По — и, что забавно, во Франции По прославился во многом благодаря этим переводам даже больше, чем на родине в Америке. Бодлер увидел в нём родственную душу: тот же интерес к болезненному, к распаду, к красоте, которая пугает. Без этого перевода французский символизм мог бы выглядеть совсем иначе.

Почему это всё ещё важно сегодня? Потому что мы живём в эпоху, помешанную на аутентичности и одновременно — на фильтрах. Бодлер первым честно сказал: красота требует искусственности, макияжа, маски. «Похвала косметике» — эссе, где он буквально защищает право женщины краситься, потому что природа несовершенна, а искусство её исправляет. В 1863 году это звучало как ересь. Сегодня это звучит как манифест бьюти-индустрии, только без спонсорских интеграций.

Есть версия, что современная поп-культура вообще не переварила Бодлера до конца — просто растащила его на цитаты для татуировок и на эстетику «дарк академии» в инстаграме. Чёрный кот на его коленях (у него правда был кот по кличке не то Мисуф, не то что-то похожее, он писал целые оды кошкам) стал мемом задолго до мемов. А вот тяжесть, которая стоит за этими образами — реальная тяжесть человека, умиравшего медленно и мучительно, — куда-то потерялась по дороге.

Он умер, не успев толком узнать, что стал классиком. При жизни его тираж был смешным по нынешним меркам — пара тысяч экземпляров. Сегодня «Цветы зла» переведены на десятки языков и входят в школьную программу большинства стран, изучающих французскую литературу. Такая вот ирония: суд запрещал шесть стихотворений как порнографию, а теперь эти самые строки разбирают на уроках литературы старшеклассники.

И вот что странно: спустя 159 лет мы всё ещё спорим — был ли он гением или просто больным человеком, который умел красиво страдать. Ответ, наверное, в том, что одно другому не мешает. Гениальность Бодлера — не вопреки боли, а вместе с ней, сросшаяся намертво, как трещина в мраморе, которую уже не отделить от самого камня.

Последнее слово, которое он произнёс перед смертью — «крррнэ», проклятие. Кажется символичным: человек, посвятивший жизнь красоте и злу одновременно, ушёл с бранью на губах, не дописав ни одной оды. Может, оно и правильно. Слишком аккуратная смерть ему бы не подошла.