Без телеграммы, или Как я в образцовые мужья на двадцать минут вышел

Есть мужья, братцы мои, которые, как жена за порог, живут тихо и аккуратно, будто она и не уезжала. Постель заправят, чашку сполоснут, крошки со стола — в ладошку и в ведро. Святой человек. Я на таких всю жизнь глядел с уважением и завистью.

А сам я не таковский.

Уехала моя Маруся к сестре в Лугу — на неделю, племянника крестить. И как за ней дверь закрылась, так во мне, доложу вам, будто какую-то пружину отпустило. В первый вечер я еще держался: поужинал по-людски, тарелку даже сполоснул. А дальше пошло под гору.

К среде квартира моя представляла собой… ну, не квартиру. Иначе не скажешь. На столе — газета вместо скатерти, на газете селедочный хвост и три пустые банки из-под бычков в томате (тридцать одна копейка банка, между прочим, я их уважаю). Рубаха моя висела на спинке стула вторые сутки и, как бы это выразиться, начинала иметь собственное мнение. Примус чадил. Носки лежали там, где упали, — а падали они, судя по географии, отовсюду.

И вот в этом самом раю сижу я в четверг, в исподней рубахе, ем прямо из банки, и до того мне хорошо и вольно, что даже совестно.

Стук в дверь.

Я думал — телеграмма. Открываю. А на пороге — тесть мой, Сидор Панкратыч, при полном параде, в шляпе, а за ним теща, Аграфена Тимофеевна, с узлом и с таким лицом, будто она уже все про меня знает наперед.

«Здорово, зятек, — говорит тесть. — А мы к вам. Дочку проведать. Как она у тебя, хорошо ли живет?»

Братцы мои. Без телеграммы. Без единого предупреждающего слова. Как снег. Как ревизия.

А надо вам сказать, что я этим самым старикам в письмах такого понаписал! Что живем мы культурно, что Маруся у меня как у Христа за пазухой, что скатерть крахмальная и порядок морской. Хвастал. По глупости и по гордости.

И вот они стоят. А позади меня — селедочный хвост и банки.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке. Но соображение, доложу вам, сработало быстрее мысли.

«Проходите, — говорю, — дорогие гости, проходите! Только я вас на минуточку в коридорчике попридержу — у нас, знаете, ремонтные хлопоты, я как раз прибирался!»

Усадил я их на сундук в коридоре. Тесть сел важно, теща — с подозрением. А сам — юрк обратно и дверь на защелку.

И тут, братцы, я показал, на что способен русский человек, застигнутый врасплох.

Банки — под кровать. Селедочный хвост — в форточку, кошке, пущай радуется. Рубаху скомкал. Носки собрал в охапку. Газету — долой. И весь этот позор, всю неделю мою вольную я запихал в стенной шкаф. Есть у нас такой — глубокий, во всю стену, Маруся туда пальто вешает и всякое. Утрамбовал я туда добро коленом, притворил дверцу — еле держится, пучится, но держится.

Потом — к Клавдии, соседке. «Клавдия Петровна, — шепчу, — выручай, скатерть на полчаса, теща нагрянула!» Клавдия — женщина понимающая, сама замужем. Дала скатерть, дала вазочку и даже пять сушек на блюдце — для, как она сказала, общего впечатления.

Через двадцать минут открываю дверь.

Братцы мои. Красота.

Скатерть белая. Вазочка. Сушки веером. Я — в пиджаке, причесанный, спокойный, как памятник самому себе. Примус, и тот, кажется, застыдился и перестал чадить.

«Прошу, — говорю, — Сидор Панкратыч, Аграфена Тимофеевна. Извините за беспорядок, ремонт.»

Вошли. Огляделись. И — оттаяли.

«Ишь ты, — говорит тесть, шляпу снимая. — А чисто у вас. Культурно.»

Теща молчит, но по глазам вижу — сдается. Обошла комнату, тронула скатерть пальцем, сушку понюхала. И вроде как проникается ко мне доверием, которого во мне отродясь не было.

А я стою посреди комнаты и — расту. Прямо чувствую, как расту в собственных глазах и в ихних. Вот он я — хозяин. Муж. Держу дочь ихнюю как королеву. Крахмал, порядок, сушки. Хоть сейчас на доску почета.

«Что ж, — говорю я барином, и голос у меня сделался бархатный, — располагайтесь, гостюшки. Аграфена Тимофеевна, платочек-то снимите, повесьте вон в шкафчик, чтоб не мялся.»

Сказал — и сам себе понравился. До чего хозяйственно вышло. До чего заботливо.

Это, братцы, была моя роковая ошибка.

Потому как теща, женщина обстоятельная, платочек развязала, к шкафу подошла и дверцу — потянула.

Стоп.

Я и рта раскрыть не успел.

А дверца-то, я вам говорил, еле держалась. И как теща за ручку взялась — так вся моя недельная жизнь, вся моя холостяцкая правда, весь этот спрессованный коленом позор — и хлынул. На нее. Рубаха несвежая села теще прямо на плечо, как погон. Носки посыпались дождем. А банка из-под бычков — та, что я под кровать не докинул, а в шкаф сунул, — выкатилась и стала у самых тещиных ботинок. Донышком кверху. С остатками томата.

Тишина.

Стоит теща в моей рубахе, вся в носках, а у ног — банка. И глядит на меня. И тесть глядит. И вазочка Клавдина глядит.

«Это, — говорю я тихо, — тоже… ремонт.»

Больше я ничего не придумал. Двадцать минут был я образцовым мужем, крахмальным человеком, хозяином морского порядка. А стал — тем, кто ест из банки и прячет носки в шкаф.

Маруся, между прочим, приехала на другой день. Тоже без телеграммы. Вошла, поглядела на родителей, на меня, на банку, которую я так и не решился тронуть, — и все поняла без слов.

Теперь я в письмах не хвастаю. Пишу коротко: живем помаленьку, приезжайте, только упредите телеграммой. Заранее. Чтоб я, значит, успел.

Прибраться.