Беккер, или Как я против рояля воевал, а в таперы угодил

Культуры я, братцы мои, всегда опасался. Не самой культуры — боже упаси, — а того, когда ее заводят на семь семей сразу. В складчину.

Потому что складчина — это такая штука, где каждый вносит по рублю, а выносит потом по судебному исполнителю.

А началось все с Аристарха Поликарповича. Жил он в угловой, за кухней, служил по страховой части и носил пенсне на черном шнурке — для солидности, хотя видел, по-моему, лучше меня. Человек был пылкий. Такие опасны. Тихий дурак сидит себе и молчит, а этот все горел. То он нас записывал в общество трезвости, то в кружок декламации, то выписывал на всех одну газету и требовал читать ее по очереди, строго с передовицы.

И вот в апреле он собрал нас в коридоре, под лампочкой, и объявил, блестя пенсне:

— Господа! Я нашел наше спасение. Рояль.

— Чего? — говорю.

— Рояль. Фирмы «Я. Беккер». Кабинетный. Отдают из господского дома за восемьдесят пять рублей, в рассрочку по три рубля с хвостиком. На семь семей — это, посчитайте, пустяки. А дети наши вырастут при музыке. При культуре!

Детей у нас на всю квартиру было четверо, из них двое грудных. Но слово «культура» действует на людей, как слово «даром». Загорелись все. Портниха Зоя Львовна заплакала от умиления. Слесарь Кузякин сказал, что он за, но чтоб рояль поставили ближе к его двери. А я сказал:

— Аристарх Поликарпович. А кто из нас, простите, играть-то будет?

Тишина.

Он поглядел на меня, как на человека, который на похоронах спросил, почем гроб.

— Научимся, — говорит. — Главное — завести инструмент. Инструмент сам потянет.

И завели. На трех ломовых. Втаскивали его в коридор вшестером, Беккера этого, — он был черный, тяжелый, как покойный предводитель дворянства, и так же никому не нужен. Ножку о косяк отбили сразу. Поставили у стены, между сундуком Зои Львовны и ведром, куда капало с потолка.

Дальше, братцы мои, пошла не музыка. Пошла война.

Первым делом подрались из-за расписания. Аристарх Поликарпович вывесил на стене лист: кому когда музицировать. Себе отвел вечера — самое сладкое время. Кузякин обиделся, что ему достался четверг, когда он в ночную. Зоя Львовна требовала, чтоб при ней вообще никто не садился, потому что рояль стоит на ее половине и дышит ей в затылок.

Потом выписали настройщика. Пришел старичок, Савелий Иваныч, глухой на левое ухо, тюкал по клавишам полдня, взял полтора рубля и сказал, уходя:

— Инструмент хороший. Жаль, при нем музыкантов не положено.

И ушел. А рояль остался. Стоял себе.

Стоял он у нас месяц. Другой. К августу на нем сушили пеленки — крышка плоская, удобно. Кот Зои Львовны облюбовал его под лежбище и давил на басовую струну боком, отчего по ночам квартира вздрагивала: бо-о-ом. Кузякин держал в нем, под крышкой, гаечные ключи. Культура, одним словом, пошла вовсю.

А я, братцы мои... вот тут и начинается мой стыд.

Я ведь против был. Громче всех. А ночью меня и потянуло. Сам не знаю отчего. Подойдешь к нему в темноте — черный, молчит, восемьдесят пять рублей молчания, — и так захочется тронуть. И тронул. Одним пальцем. Нашел, где «чижик». Потом, недели за три, ночами, одним пальцем выщелкал «На сопках Маньчжурии». Целиком. Тихо, в тряпочку, чтоб никто.

Знал бы я, чем кончится.

В ночь на Успенье сижу я, значит, в одной сорочке, и вывожу свои сопки — грустно так, с душой. И вдруг — свет. В коридоре. И Аристарх Поликарпович в ночном колпаке, босой, с подсвечником, и пенсне на голой груди.

Я обмер. А он — он весь затрясся и уронил свечу. Воск по полу.

— Играет, — шепчет. — Господа!! Квартира номер семь играет!!

Поднял всех. Как на пожар. Высыпали в исподнем, со свечами, стоят и слушают, как я, идиот, пальцем по сопкам брожу.

— Вот! — кричит Аристарх Поликарпович и слезы текут. — Я говорил! Инструмент сам потянул! Культура победила!

И тут же, не отходя, назначил меня. Официальным музыкантом квартиры. Вторник и пятница — мои. При всех. С обязательным репертуаром.

Теперь, братцы мои, я по вторникам и пятницам, как каторжный, сажусь к этому Беккеру и одним пальцем, на глазах у семи семей, вывожу свои сопки. Полтора часа. Зоя Львовна подпирает щеку. Кузякин вздыхает. Кот ждет, когда я встану, чтоб лечь.

А я сижу и думаю одно: воевал человек против рояля — и в таперы угодил. Да пожизненно.

Вот вам и даром. Вот вам и по три рубля с хвостиком.