Бдительность, или Как я через одну жалобу сам себе ворота запер

Вот говорят: пиши жалобу, гражданин, борись за порядок — и воздастся тебе. Дескать, ты не молчи, ты требуй, тебе за твою сознательность еще и спасибо скажут.

Врут, братцы мои.

Мне за один такой листок в жалобной книге воздалось так, что я потом три дня к родной своей конторе с черного хода подбирался, будто жулик к чужому амбару. И до сих пор, как вспомню, — уши горят.

А началось все, изволите видеть, с полного пустяка. С вахтера.

Служу я в конторе «Заготзерно», по учетной части. Место тихое, бумажное, штаны протирать да чернила изводить. И на входе у нас, при вертушке, сидел вахтер — Прокофьич. Старичок древний, теплый, как валенок, и весь мягкий. Он на своем посту не столько бдил, сколько дремал. Придешь утром — а он сидит, голову на грудь уронил, и посапывает. Хочешь — проходи, хочешь — вынеси весь несгораемый шкаф под мышкой, он и не почешется.

Меня это, надо сказать, всегда как-то задевало. За державу, что ли, обидно. Стоит человек на важном посту, охраняет, можно сказать, народное зерно, — а сам спит, как сурок в норе. Непорядок.

И вот в один прекрасный день лежит на столе у секретарши книга. Жалобная. Синенькая, с надписью. И карандашик на веревочке.

Меня, братцы, будто кто под локоть толкнул.

Взял я тот карандашик. Послюнил. И вывел разборчиво, с нажимом, как честный человек: «Вахтер Прокофьич на боевом посту спит, доверенный объект не блюдет, вход посторонним открыт настежь. Прошу принять меры к усилению бдительности. С уважением, сотрудник учетной части».

Подпись поставил. Число. И — домой, с чувством, знаете, глубокого внутреннего удовлетворения. Вроде как маленький, а подвиг совершил. Гражданский.

Ну и приняли меры.

Через неделю прихожу на службу — а Прокофьича-то и нету. Убрали старичка, на пенсию сплавили. А на его месте — новый. Молодой, литой, шея как у борова, глаза холодные, и на столе — журнал, ручка и печать. И надпись свежая, чернилами: «Проход строго по пропускам».

Подхожу я к вертушке этак по-свойски, привычно, плечом. А она — стоп. Не пускает.

— Пропуск, — говорит новый.

— Какой пропуск, — говорю, — милый человек? Я тут пятнадцатый год хожу. Вон мое место, у окна, третий стол от двери.

— Не знаю, — отвечает, — какое ваше место. Мне про столы не сообщали. Пропуск давайте.

А пропуска, братцы мои, у меня и нету. Их только-только ввели, я и получить не успел. И выходит такая, извиняюсь, картина: чтоб получить пропуск, надо пройти внутрь, в отдел кадров. А чтоб пройти внутрь — надо пропуск. Круг. Заколдованный, как у черта в ступе.

Стою я перед этой вертушкой, как баран перед новыми воротами. Сзади народ копится, дышит в затылок, ропщет.

— Товарищ, — говорю уже с дрожью, — да вы поймите. Я ж тут свой. Меня вся контора знает. Спросите любого!

— Мне спрашивать не положено, — отвечает боров и на меня и не смотрит уже, в журнал уткнулся. — Мне положено проверять. У нас усиление режима. По сигналу трудящихся. Какой-то тут сознательный гражданин жалобу накатал, что охрана плохо служит. Вот теперь и служим. Как положено.

Тут, братцы, у меня в груди что-то и осело. Тихо так осело, на самое дно.

Сознательный гражданин, значит. По сигналу трудящихся.

Я. Своей рукой. Послюнявленным карандашиком.

Стою я, а в голове одна мыслишка кружит, гадкая: молчал бы ты, дурак, про Прокофьича. Спал бы себе Прокофьич, и ты бы в тепле сидел, у третьего стола от двери.

Ну, я в тот день на службу так и не попал. Отправили меня в кадры за пропуском, а кадры — на четвертом этаже, за той самой вертушкой. Опять круг. Три раза я туда-сюда через весь город на трамвае мотался, справку какую-то возил, фотокарточку клеил. Начальник мне выговор влепил — за прогул, между прочим. За то, что на собственную службу не пробился.

А самое-то, братцы, обиднее всего вышло потом.

Висит через месяц на доске объявлений приказ. Читаю. «За проявленную бдительность и образцовое несение службы вахтеру такому-то объявить благодарность и премировать в размере оклада».

Это, значит, борову. За то, что меня, старого работника, к моему же столу не подпустил.

А пониже, помельче, приписочка. От месткома. «Отдельно отметить сотрудника учетной части, чей своевременный сигнал способствовал наведению порядка на объекте».

Меня, стало быть.

Выходит, наградили нас обоих. Одного — за то, что не пускал. Другого — за то, что нажаловался. И оба, если разобраться, друг об дружку.

Прихожу домой, сажусь. Супруга спрашивает:

— Ну что, борец, добился порядку?

— Добился, — говорю. — Полный теперь порядок. Даже я сам сквозь него пройти не могу.

С тех пор, братцы мои, я жалобную книгу обхожу за версту. Лежит она, синенькая, карандашик на веревочке качается, — так меня аж в озноб бросает. Потому как понял я одну важную, можно сказать, государственную вещь.

Прежде чем на спящего вахтера сигнал писать — ты сперва погляди: а сам-то ты как через ту вертушку ходить будешь? Не по чужому ли, часом, сну?