Баян, или Как я себя на всю свадьбу музыкантом объявил

Спор вышел из ничего. Из воздуха, можно сказать.

Сидели мы у клуба на бревнышке, лузгали семечки, вечер был тихий — только собаки где-то за огородами лениво переругивались. И Санек Кривцов, человек вообще-то смирный, возьми да и расскажи про своего свояка. Свояк тот, стало быть, за одну зиму выучился на баяне и теперь по свадьбам ходит, за рупь-двадцать в час.

А я слушал-слушал — и брякнул.

— Оно и немудрено, — говорю. — Любой дурак за месяц выучится. Было бы желание.

Сказал — и сам не рад. Потому как Санек на меня посмотрел этак сбоку, прищурясь, будто я не слово сказал, а плюнул ему в чай.

— Любой? — говорит.

— Любой.

— И ты?

Вот тут бы мне, братцы мои, встать да пойти домой. Спать. Утро вечера мудренее. Так нет же. Гордость. Она, проклятая, всегда сидит впереди ума и первая рот раскрывает.

— И я, — говорю.

— Спорим?

Заспорили. На что — уже и не помню, врать не буду. Кажись, на банку меду. А может, и просто так, на слово, что дороже меда. Уговорились: через месяц у Мишки-племянника свадьба, и я на той свадьбе играю. Сажусь и играю. При всем народе.

— Что играешь? — уточняет Санек въедливо.

— А «Хас-Булата», — говорю. Не знаю уж, чего меня на «Хас-Булата» потянуло. Солидная песня, протяжная. Под нее мужики обыкновенно задумываются о жизни и об том, зачем она.

Назавтра поехал я в райцентр. И купил баян. Сто сорок рублей отдал, братцы. Пол-получки. Красный, с перламутром, меха гармошкой — сияет, зараза, как самовар на престольный праздник.

Привез. Развернул. Нажал.

Заревело оно у меня, как корова, которую не туда ведут. Я — на другую кнопку. Оно — еще хуже.

Вот тут я и понял всю глубину своего положения.

Понял, да поздно.

Пошел я тайком к Витьке. Витька — это пацан наш, соседкин, лет тринадцати, а на танцах в клубе шпарит так, что девки в пляс идут сами собой. Пришел я к нему как вор — огородами, чтоб Санек, не приведи господь, не увидал.

— Витя, — говорю, — выручи. Научи одну песню. «Хас-Булата». К свадьбе. Плачу.

Витька баян мой оглядел, губы поджал по-взрослому.

— За месяц? Дядь Коль, да вы ж кнопки не найдете.

— А ты научи так, чтоб нашел.

И начали мы. Каждый вечер, в бане у меня, при закрытых дверях, чтоб никто. Витька сперва, для разгону, всегда играл «Чижика-пыжика» — пальцы, говорит, разминаю. А после уж брались за «Хас-Булата».

И вышла тут, братцы, беда, которой я тогда еще не разглядел.

«Хас-Булат» мне не давался. Ну хоть тресни. Пальцы у меня к тем кнопкам шли, как коровы к новым воротам, — с недоверием. А вот «Чижик» — тот сам собой прилипал. Каждый вечер по разу, а то и по два. И он въелся в меня, тот «Чижик», до самых костей. Я его уже во сне играл.

Прошел месяц. Свадьба.

Народ набился в горницу — не продохнуть. Столы ломятся, студень дрожит, Мишка с невестой сидят красные, счастливые. И Санек тут же, напротив, ножку под столом покачивает и на меня посматривает: ну?

Встал я. Взял баян. Народ затих — уважительно так, торжественно.

— Сыграю вам, — говорю, — «Хас-Булата удалого».

Сел. Меха развел — важно, медленно, как министр бумагу разворачивает. Занес пальцы.

И — темнота.

Забыл. Все забыл. Начисто. Где та кнопка, с которой начинать? Нет ее. Была — и сплыла. А народ ждет. Шестьдесят глаз на меня, и все ждут «Хас-Булата».

Вспотел я. В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

И тогда пальцы мои, братцы, сами. Без меня. От отчаяния, что ли. Взяли — и заиграли то единственное, что въелось в кость.

«Чи-жик-пы-жик, где ты был...»

Первый миг — гробовая тишина. А потом свадьба как ахнет! Как грохнет хохотом! Бабы визжат, мужики по коленям себя лупят, Мишка-жених чуть под стол не сполз. А я, деваться некуда, шпарю «Чижика» на всю горницу — весело, лихо, с переборами, как Витька учил.

И такое пошло веселье, какого на той свадьбе и не чаяли. Плясали под моего «Чижика» до третьих петухов.

Подходит Санек. По плечу меня хлоп.

— Ну, брат, — говорит, — проспорил. «Хас-Булата»-то не было.

А я ему — гордо, с достоинством, мед-то отдавать неохота:

— А я передумал. «Хас-Булат» — он грустный. А свадьба — дело веселое. Я, — говорю, — для настроения народу.

Вот и весь мой сказ.

Меду я, правда, банку отдал. Зато с той поры вся деревня меня музыкантом кличет. А ребятишки, как завидят на улице, так и бегут следом: «Дядь Коль, „Чижика“! „Чижика“ сыграй!»

И я играю. Больше-то я, братцы мои, за сто сорок рублей ничего и не выучил.