Антресоль, или Как Тереха Пузырев под самый потолок вознесся

Тереха Пузырев был мужик рукастый. Это в бараке все знали. Беда только, что руки эти сами по себе искали, чего бы такое соорудить, и, если не находили, — Тереха делался смурной, злой, к разговору не годился.

И вот в аккурат под ноябрьские он нашел.

Пришел с лесопилки, задрал голову в общем коридоре — а там, над его дверью, под самым потолком, полтора метра чистого, ничем не занятого воздуху. Пустого. Гулкого. Тереха постоял. Пожевал губами. Сходил за табуреткой, влез, померил рукой — и пропал для семьи на три дня.

Пилил он тихо. По-умному. По ночам, чтоб струганина не летела людям в суп. И к субботе над его дверью висела она — антресоль. Да не какая-нибудь. Из сухой сосны, с дверцами на петлях, с фигурной планочкой понизу — Тереха ее еще и морилкой прошелся, чтоб под дуб. Красота. Влез, сложил туда валенки, чемодан фанерный, ящик с долотами и три банки огурцов, которые жена все грозилась выкинуть. Слез. Полюбовался. Закурил.

Вот тут все и завертелось.

Первой шла Клавдия Прохоровна — с тазом, из умывальной. Идет себе, и вдруг — стоп. Голову вверх. Таз к груди прижала, будто дите.

— Это чего это?

— Антресоль, — говорит Тереха скромно. — Полезная вещь.

— Над общим коридором?! Терентий, ты в уме? Это ж потолок! Он государственный!

— Потолок государственный, — согласился Тереха. — А воздух под ним ничей был. Пустовал. Я его, можно сказать, в дело определил.

Клавдия задохнулась. Пошла стучать в двери — по всем восьми. К вечеру барак гудел, как трансформаторная будка. Собрались в коридоре, задирали головы, спорили. Дед Наум, старый, ехидный, ходил вокруг с папироской и подначивал:

— А ежели каждый себе такое приладит? А? Тогда мы под этими антресолями, как крысы, — согнувшись будем сновать. Ты, Тереха, о людях подумал?

— Дак пусть каждый и приладит, — простодушно отвечал Тереха. — Места вон сколь. До самой лампочки.

— Ага! — вскинулся шофер Ленька. — Тебе, значит, дуб с морилкой, а мне — потолок голый разглядывать?

Тут все загалдели разом. И выходило по разговору, что Тереха не антресоль повесил, а прям в душу каждому плюнул. Что зазнался. Что руки-то золотые, да совесть с дыркой. Пал Палыч, комендант, пришел в накинутом на плечи пальто, поглядел вверх поверх очков и сказал веско:

— Самоуправство. В понедельник — собрание. Красный уголок. Явка всем.

Собрание было — не собрание, а суд. Тереха сидел на первой лавке, в чистой рубахе, теребил кепку. Клавдия говорила про антисанитарию. Дед Наум — про то, что нынче над дверью, а завтра и полы себе персональные настелет. Ленька просто повторял «непорядок это» и глядел победно. Проголосовали дружно: убрать. Единогласно, при одном воздержавшемся — сам Тереха и воздержался, из вежливости.

— Ну, коли миром решили, — сказал он и встал, — уберу. Мне что. Я не гордый.

И убрал. Во вторник же, с утра. Аккуратно, чтоб не поцарапать чего. Отвернул петли, снял дверцы, поддел ломиком планку.

И тут, братцы, на весь коридор — как ахнет.

Потому что за те две недели, пока шел скандал и собрание, антресоль-то не пустовала. Ох, не пустовала. Пока Тереху при всем народе позорили, народ этот по ночам, тишком, свои-то вещички наверх и пристраивал. Больно место было удобное. Из антресоли, когда планка отошла, посыпалось: Клавдиин таз — второй, парадный. Дедов Наумов чемодан с медалями. Ленькино колесо от мотоцикла. Чей-то валенок. Банка с гвоздями. Мешок сухарей, о котором хозяин уж и думать забыл.

Все это гремело, катилось, подскакивало по крашеному полу. Барак высыпал в коридор и стоял над своим добром, как над покойником.

— Колесо-о! — застонал Ленька. — Куда ж я его теперь?

— Медали-и, — засуетился дед Наум, ползая на карачках.

Клавдия Прохоровна прижала таз к груди — теперь уже оба — и посмотрела на Тереху с таким укором, будто это он у нее что отнял.

— Ирод. Ну куда ж ты ее сдернул-то?

Тереха стоял с ломиком, смотрел на весь этот развал и морщил лоб. Долго. Потом поскреб под кепкой и сказал — тихо, но так, что все услыхали:

— Не пойму я вас, люди. Так вам общее надо было — али чтоб моего не было?

И ушел. А к вечеру, слышно было, опять пилил.

По всему коридору. Восемь штук. С дверцами.