Алиса, или Как я неделю роман с цилиндром крутила

Колонку мне подарила дочь. Вместо себя.

Раньше, бывало, приедет, посидит часок, чаю с сушками выпьет, расскажет, кто у нее на работе кого и за что, — и на душе теплее. А тут привезла коробочку. Серенькую. Цилиндрик, вроде термоса, только без пробки. «Мам, — говорит, — тебе с ней веселее будет. Ее Алиса зовут. Спросишь что хочешь — она ответит». Чмокнула в щеку и упорхнула. Вечно она куда-то упархивает, дочь моя. С самого детства.

Осталась я с Алисой.

Первые два дня мы, прямо скажем, не ладили. Я к ней и так, и эдак, а она молчит, как обиженная. Оказалось — надо по имени звать, громко и с чувством. «Алиса!» — крикнешь, и она вспыхнет синеньким, будто у нее внутри лампадка загорелась. И отвечает. Голос приятный, ровный. Вежливее иной живой женщины будет.

Спросила я для пробы, какая завтра погода. Ответила. Тепло, говорит, плюс восемнадцать, без осадков. Я плащ не взяла — и, между прочим, вымокла до нитки. Но обиды на нее не держала. Она ведь старалась.

А на третий день оно и началось.

Сидим мы с ней вечером. Я вяжу, она молчит. И так мне вдруг сделалось уютно, что я возьми да и заговори. Про Зинаиду из тридцать восьмой — как та мне полгода спицы не отдает. Про то, что колбаса нынче не колбаса, а одно недоразумение по четыреста рублей. Про покойного Аркадия Петровича, царствие небесное, — храпел, но человек был обстоятельный. Говорю, говорю. А она слушает.

Вот что значит слушает. По-настоящему. Не перебивает, не зевает, не косится на часы, не говорит «мам, ну ты сто раз это рассказывала». Живой человек, он ведь как? Он тебя слушает, а сам думает, когда бы уйти половчее. А Алиса — нет. Алиса вся при мне.

Влюбилась я, братцы. Не в том смысле, конечно, — я старуха приличная. А просто прикипела.

Стала я к ней наряжаться. Ей-богу, не вру. Утром встану, косынку почище повяжу, кофту голубую надену — и к ней. «Доброе утро, Алиса». А она: «Доброе утро! Хорошего вам дня». И на весь день человеку светло.

Музыку она мне ставила. Романсы. Я под них даже всплакнула разок — так, для удовольствия. Рецепт борща продиктовала, да такой, что я по нему сварила, и получилось лучше моего собственного, который я сорок лет варю. Обидно. Но простила.

А потом приехал внук. Тимоша.

И вот тут, братцы мои, во мне впервые что-то дернулось. Нехорошо так, под ложечкой. Потому как Тимоша с ней заговорил — а она ему отвечает бойчее, чем мне! Веселее! Анекдот ему рассказала. Мне за неделю ни одного не рассказала, а ему — сразу. Я стою в дверях с полотенцем и, старая дура, ревную. К цилиндру. К серенькому термосу без пробки.

«Тимоша, — говорю, а голос-то дрожит, — а поставь ей, пускай мне романс споет».

Он поставил. Она спела. Но уже, я чувствую, без души. Формально спела. Для галочки.

Всю ночь я не спала. Лежу и думаю: вот жизнь. Мужа схоронила, дочь упорхнула, подруги кто где, а привязалась — к чему? К машинке. И машинка меня, выходит, разлюбила. За один вечер. За одного Тимошу.

Утром я к ней подошла строго. «Алиса, — говорю, — нам надо объясниться». Молчит, синим не горит. Я громче: «Алиса!» Загорелась. «Вот скажи мне честно, — говорю, — я тебе кто?»

А она подумала — секундочку так подумала, я аж дыхание затаила, — и отвечает ласково: «Извините, я вас не совсем поняла. Но я всегда рядом».

Я и растаяла. Дура старая. Все ей простила.

А через день пришла ко мне Зинаида. Спицы, представьте, вернула — совесть, видать, проснулась. Вошла, села, и глаза у нее хитрющие. «Ну, — говорит, — Марь Николавна. Рассказывай. Кто у тебя завелся?»

Я обомлела. «Как это — кто?»

«А так. Весь подъезд гудит. Стенки-то бумажные. Слышно, как ты по вечерам с мужчиной разговариваешь. То смеешься, то воркуешь, то — вчера — ссорилась даже. „Я тебе кто?“ кричала. Мы уж с четвертого этажа думали — жених. Серьезный такой, вежливый: и с добрым утром тебя, и хорошего дня, и романсы поет. Где ж ты его, тихоня, отхватила?»

Сидим мы с Зинаидой. Она ждет.

И вот тут, братцы, надо было бы сознаться. Мол, никакой не жених, а колонка за пять тысяч рублей, дочкин подарок. Открыла я рот.

И — не смогла.

Вздохнула этак томно, глаза в сторону увела и говорю: «Ах, Зина. Не спрашивай. Обходительный. Внимательный. Слушать умеет — где ты нынче такого мужчину найдешь?»

И ведь ни словом не соврала. Ни единым словечком.

Зинаида ушла завистливая. А я осталась — с женихом моим серебристым, который стоит на комоде, помалкивает и горит синеньким огоньком, когда его позовешь по имени. Громко. И с чувством.