Chapter 5 of 28

Глава V. Белая обезьяна

Нежно выхаживала Кала своего маленького найдёныша, безмолвно недоумевая, отчего не набирается он силы и ловкости, как малыши других матерей. Едва ли не год прошёл с того дня, как крошечное существо очутилось у неё, прежде чем оно стало ходить само, а уж что до лазанья — Господи, до чего же он был бестолков!

Порой Кала заводила с обезьянами постарше разговоры о своём юном чаде, но ни одна из них не могла взять в толк, отчего дитя так медлительно и неповоротливо в науке заботы о себе. Помилуйте, он даже пищи себе один найти не мог, а ведь минуло уже более двенадцати лун с тех пор, как Кала подобрала его.

Знай они, что дитя видело тринадцать лун ещё до того, как попало к Кале, они сочли бы его случай вовсе безнадёжным, ибо детёныши их собственного племени за две-три луны продвигались настолько же, насколько этот маленький чужак за двадцать пять.

Тублат, супруг Калы, был сильно раздосадован и, если бы не бдительный догляд самки, давно бы избавился от ребёнка.

— Никогда не быть ему великой обезьяной, — доказывал он. — Вечно придётся тебе таскать его и оберегать. Какой от него прок племени? Никакого — одна обуза.

— Оставим его тихо спать в высокой траве, чтобы ты могла родить других, крепких обезьян, которые защитят нас в старости.

— Ни за что, Сломанный Нос, — отвечала Кала. — Пусть даже мне придётся носить его вечно — так тому и быть.

И тогда Тублат отправился к Керчаку, дабы склонить его употребить свою власть над Калой и принудить её отдать маленького Тарзана — так нарекли они крошечного лорда Грейстока, и значило это имя «Белая Кожа».

Но когда Керчак заговорил с ней об этом, Кала пригрозила уйти из племени, если её не оставят в покое с ребёнком; а поскольку таково одно из неотъемлемых прав обитателей джунглей — уходить, если недоволен своими сородичами, — её больше не тревожили, ибо Кала была статной, стройной молодой самкой, и терять её они не желали.

По мере того как Тарзан рос, шаги его делались всё быстрее, так что к десяти годам он был превосходным верхолазом, а на земле проделывал множество удивительных вещей, недоступных его маленьким братьям и сёстрам.

Во многом он отличался от них, и они нередко дивились его превосходной смекалке, но силою и ростом он уступал; ибо в десять лет громадные человекообразные достигают полного развития, иные вздымаются выше шести футов, тогда как маленький Тарзан оставался ещё лишь наполовину подросшим мальчуганом.

И всё же — что за мальчуган!

С раннего детства он приучил руки перебрасываться с ветки на ветку на манер своей исполинской матери, а подрастая, проводил час за часом, изо дня в день носясь по верхушкам деревьев вместе с братьями и сёстрами.

Он мог прыгнуть на двадцать футов через пустоту на головокружительной высоте лесных вершин и с безошибочной точностью, без видимого толчка, ухватить сук, буйно раскачивающийся на пути надвигающегося урагана.

Он мог одним броском низвергнуться на двадцать футов с ветки на ветку в стремительном спуске к земле или же взобраться на самую макушку высочайшего тропического великана с лёгкостью и проворством белки.

Хоть и десяти лет от роду, он был силён, как рослый тридцатилетний мужчина, и куда проворнее самого искушённого атлета. И день ото дня сила его прибывала.

Жизнь среди этих свирепых обезьян была для него счастливой, ибо память не хранила иной жизни, и он не ведал, что во всей вселенной существует что-либо, помимо его маленького леса да диких зверей джунглей, с которыми он был накоротке.

Близилось к десяти годам, когда он начал сознавать, сколь велика разница между ним и его собратьями. Его маленькое тело, до бурой смуглоты выжженное солнцем, внезапно наполнило его чувством жгучего стыда, ибо он понял, что оно совершенно безволосо, точно у какой-нибудь низкой змеи или иного гада.

Он попытался поправить дело, обмазав себя с головы до пят грязью, но она засыхала и осыпалась. К тому же ощущение было столь неприятным, что он быстро рассудил: лучше уж стыд, чем этакая докука.

На возвышенности, где часто бродило его племя, было небольшое озеро, и именно здесь Тарзан впервые увидел своё лицо в прозрачных, недвижных водах его лона.

Стояло знойное утро сухого сезона, когда он и один из его двоюродных братьев спустились к берегу напиться. Когда они склонились над водой, оба маленьких лица отразились в спокойной глади: свирепые и жуткие черты обезьяны рядом с чертами аристократического отпрыска старинного английского рода.

Тарзан ужаснулся. Мало было безволосости — так ещё владеть этакой физиономией! Он поражался, как другие обезьяны вообще могут смотреть на него.

Эта крохотная щёлочка рта и эти жалкие белые зубки! Как убоги они рядом с могучими губами и мощными клыками его более счастливых братьев!

А этот его маленький, сдавленный нос — до того тонкий, что казался полуголодным! Он побагровел, сравнив его с прекрасными широкими ноздрями своего товарища. Вот это щедрый нос! Помилуйте, он раскинулся едва ли не на пол-лица! Должно быть, воистину чудесно быть таким пригожим, думал бедняжка Тарзан.

Но когда он увидел собственные глаза — ах, это был последний удар: бурое пятнышко, серый ободок, а дальше пустая белизна! Уродство! Даже у змей не было таких безобразных глаз, как у него.

Так поглощён был он этой самооценкой своих черт, что не расслышал, как за спиной у него раздвинулась высокая трава — то громадное тело крадучись пробиралось сквозь заросли; не расслышал и его товарищ-обезьяна, ибо пил, и чмоканье его губ да довольное бульканье заглушили тихое приближение чужака.

Не далее тридцати шагов позади них припала к земле она — Сабор, огромная львица, — и хлестала хвостом. Осторожно выдвигала она вперёд большую мягкую лапу, беззвучно опуская её, прежде чем поднять следующую. Так подвигалась она; брюхо низко, почти касаясь земли, — громадная кошка, готовящаяся броситься на добычу.

Вот уже она в десяти футах от двух беспечных маленьких проказников — она осторожно подобрала задние лапы под самое тело, и могучие мускулы перекатывались под прекрасной шкурой.

Так низко пригнулась она теперь, что казалась распластанной по земле, — лишь лоснящаяся спина выгибалась кверху, собираясь для прыжка.

Хвост больше не хлестал — тихий и прямой, он вытянулся позади неё.

Мгновение она замерла так, словно окаменев, а затем с жутким рёвом прыгнула.

Сабор, львица, была искусной охотницей. Кому-нибудь менее умудрённому этот дикий трубный клич, вырвавшийся при прыжке, показался бы глупостью, ибо не вернее ли обрушилась бы она на жертв, прыгни она молча, без этого громкого вопля?

Но Сабор хорошо знала дивную быстроту обитателей джунглей и их почти невероятный слух. Для них внезапный шорох одной травинки о другую был столь же верным предостережением, как её самый громкий крик, а Сабор знала, что совершить этот могучий прыжок совсем без шума ей не удастся.

Её дикий вопль не был предостережением. Он был исторгнут, чтобы сковать несчастных жертв параличом ужаса на ту крохотную долю мгновения, которой достанет её могучим когтям вонзиться в их нежную плоть и удержать без всякой надежды на спасение.

Что до обезьяны, Сабор рассудила верно. Малыш лишь миг присел, дрожа, но этого мига вполне хватило, чтобы его погубить.

Но не так вышло с Тарзаном, человеческим детёнышем. Жизнь среди опасностей джунглей приучила его встречать невзгоды с уверенностью в себе, а высший разум дарил ему быстроту мысли, далеко превосходящую способности обезьян.

И вопль Сабор, львицы, разом привёл мозг и мышцы маленького Тарзана в мгновенное действие.

Впереди лежали глубокие воды озерца, позади — верная смерть; жестокая смерть под рвущими когтями и терзающими клыками.

Тарзан всегда ненавидел воду, кроме как для утоления жажды. Он ненавидел её оттого, что связывал с холодом и неуютом проливных дождей, и страшился её за гром, молнии и ветер, что их сопровождали.

Избегать глубоких вод озера его научила дикая мать, да и разве не видел он всего несколько коротких недель назад, как маленькая Нита погрузилась под его тихую гладь и уж не вернулась к племени?

Но из двух зол его быстрый ум выбрал меньшее, едва первая нота вопля Сабор нарушила тишину джунглей, и прежде чем громадный зверь одолел половину прыжка, Тарзан ощутил, как ледяные воды сомкнулись над его головой.

Плавать он не умел, а вода была очень глубока; но всё же он не утратил ни крупицы той уверенности и находчивости, что были знаком его высшей природы.

Он стремительно задвигал руками и ногами, силясь выкарабкаться наверх, и, быть может, более случайно, чем намеренно, набрёл на те гребки, какими плавает собака, так что в считанные секунды нос его оказался над водой, и он понял, что может удерживать его там, продолжая грести, а заодно и продвигаться по воде.

Он был немало удивлён и обрадован этому новому умению, столь внезапно на него свалившемуся, но раздумывать о нём было недосуг.

Теперь он плыл вдоль берега и видел там жестокого зверя, что едва не схватил его, — тот припал к недвижному телу его маленького товарища по играм.

Львица напряжённо следила за Тарзаном, явно ожидая, что он вернётся к берегу, но мальчик не имел ни малейшего такого намерения.

Вместо этого он возвысил голос в клике бедствия, обычном для его племени, присовокупив к нему предостережение, что удержало бы спасителей от того, чтобы кинуться прямо в лапы Сабор.

Почти тотчас издалека донёсся ответ, и вскоре сорок или пятьдесят громадных обезьян стремительно и величаво понеслись по деревьям к месту трагедии.

Во главе была Кала, ибо она узнала голос своего ненаглядного, а рядом с ней — мать той маленькой обезьяны, что лежала мёртвой под жестокой Сабор.

Хоть и была львица могущественнее и лучше вооружена для схватки, чем обезьяны, встречаться с этими разъярёнными взрослыми ей вовсе не хотелось, и, злобно оскалившись, она проворно скользнула в кусты и скрылась.

Тарзан подплыл к берегу и живо выбрался на сушу. Ощущение свежести и бодрости, что подарили ему прохладные воды, наполнило всё его маленькое существо благодарным изумлением, и с тех пор он не упускал случая ежедневно окунуться в озере, ручье или океане, когда это было возможно.

Долгое время Кала не могла привыкнуть к этому зрелищу, ибо, хотя её сородичи и умели плавать, когда их к тому вынуждали, входить в воду они не любили и по доброй воле не делали этого никогда.

Приключение со львицей дало Тарзану пищу для приятных воспоминаний, ибо именно такие происшествия разгоняли однообразие его будней — в остальном унылой череды поисков пищи, еды да сна.

Племя, к которому он принадлежал, кочевало по угодьям, простиравшимся примерно на двадцать пять миль вдоль морского побережья и миль на пятьдесят вглубь суши. Их обходили они почти без устали, порой задерживаясь на месяцы в одной местности; но, поскольку по деревьям обезьяны двигались с большой скоростью, зачастую они пересекали свои владения за считанные дни.

Многое зависело от изобилия пищи, погоды и присутствия зверей из более опасных пород; впрочем, Керчак нередко водил их в долгие переходы единственно оттого, что ему прискучивало оставаться на одном месте.

На ночь они спали там, где заставала их тьма, укладываясь на землю и порой прикрывая головы, а реже — тела, огромными листьями слоновьего уха. Двое-трое могли улечься, обнявшись, ради лишнего тепла, коли ночь была студёной, и вот так Тарзан все эти годы спал по ночам в объятиях Калы.

Что громадная свирепая тварь любила это дитя иной породы — вне всякого сомнения, и он в свой черёд отдавал большому мохнатому зверю всю ту нежность, что принадлежала бы его юной прекрасной матери, останься она в живых.

Когда он бывал непослушен, она, правда, давала ему тумака, но никогда не была с ним жестока и куда чаще ласкала, нежели наказывала.

Тублат, её супруг, всегда ненавидел Тарзана и не раз едва не оборвал его юную жизнь.

Тарзан же со своей стороны не упускал случая показать, что вполне отвечает приёмному отцу тем же, и всякий раз, как мог безнаказанно ему досадить, или скорчить рожу, или осыпать оскорблениями из-под надёжной защиты материнских объятий либо тонких ветвей высоких деревьев, он это проделывал.

Превосходство ума и хитрости позволяло ему измышлять тысячу дьявольских каверз, дабы отравить Тублату жизнь.

Ещё в раннем детстве он научился вить верёвки, скручивая и связывая вместе длинные травы, и этими верёвками вечно подставлял Тублату подножку или норовил вздёрнуть его на какой-нибудь нависшей ветке.

Постоянно забавляясь и пробуя с ними, он выучился завязывать грубые узлы и делать скользящие петли; ими он и молодые обезьяны потешались. Что делал Тарзан, то пытались делать и они, но лишь он один изобретал и достигал сноровки.

Однажды, играя этак, Тарзан метнул свою верёвку в одного из убегавших товарищей, удерживая другой конец в руке. Случаем петля пала прямо на шею бегущей обезьяны, разом и на диво остановив её.

Ага, вот новая игра, славная игра, подумал Тарзан и тотчас попытался повторить фокус. И так, кропотливым и упорным упражнением, он постиг искусство накидывать аркан.

Отныне жизнь Тублата и вправду обратилась в сущий кошмар. Во сне, в пути, ночью и днём — он никогда не знал, когда та тихая петля скользнёт ему на шею и едва не выдавит из него жизнь.

Кала наказывала, Тублат клялся страшной местью, старый Керчак замечал, увещевал и грозил — но всё впустую.

Тарзан ни во что их не ставил, и тонкая крепкая петля по-прежнему затягивалась на шее Тублата всякий раз, когда он менее всего того ожидал.

Прочие обезьяны черпали безграничную потеху в мытарствах Тублата, ибо Сломанный Нос был препротивным старым ворчуном, которого всё равно никто не жаловал.

В смышлёной головёнке Тарзана вращалось множество мыслей, а за ними стояла его божественная сила разума.

Если он мог ловить своих собратьев-обезьян длинной рукою из трав, отчего бы не изловить и Сабор, львицу?

То было зерно замысла, которому, однако, суждено было вызревать в его сознании и подсознании, покуда не вылилось оно в великолепное свершение.

Но это пришло уже в позднейшие годы.