Chapter 26 of 28

Глава XXVI. Вершина цивилизации

Ещё месяц пути привёл их к маленькой кучке строений в устье широкой реки, и там Тарзан увидел множество лодок, и робость дикого существа охватила его при виде множества людей.

Мало-помалу он привык к странным звукам и диковинным обычаям цивилизации, так что вскоре никто не заподозрил бы, что всего два коротких месяца назад этот красивый француз в безупречно белом костюме из чесучи, что смеялся и болтал наравне с самыми весёлыми из них, нагим носился по первобытным лесам, чтобы наброситься на какую-нибудь беспечную жертву и сырым мясом набить своё дикарское брюхо.

Ножом и вилкой, которые месяц назад он с презрением отшвырнул прочь, Тарзан теперь орудовал столь же изящно, как и утончённый д'Арно.

Он оказался таким способным учеником, что молодой француз усердно трудился, дабы сделать из Тарзана из племени обезьян настоящего благовоспитанного джентльмена — во всём, что касалось тонкости манер и речи.

— В душе Господь создал тебя джентльменом, друг мой, — говорил д'Арно, — но нам нужно, чтобы Его творение проявилось и снаружи.

Едва достигнув маленького порта, д'Арно телеграфировал своему правительству о том, что жив, и попросил трёхмесячный отпуск, который ему и предоставили.

Он также телеграфировал своим банкирам за деньгами, и вынужденное ожидание длиною в месяц, тяготившее их обоих, объяснялось тем, что им никак не удавалось нанять судно для возвращения в джунгли Тарзана за сокровищем.

За время их пребывания в прибрежном городке «мсье Тарзан» стал предметом удивления как белых, так и чёрных из-за нескольких происшествий, которые самому Тарзану казались сущими пустяками.

Однажды огромный негр, обезумевший от выпивки, впал в буйство и навёл ужас на весь город, покуда его злая звезда не привела его туда, где на веранде отеля лениво развалился черноволосый французский великан.

Взбежав по широким ступеням и потрясая ножом, негр устремился прямо к компании из четырёх мужчин, что сидели за столиком, потягивая неизбежный абсент.

Испуганно вскрикнув, четверо бросились наутёк, и тогда чёрный заметил Тарзана.

С рёвом он ринулся на человека-обезьяну, а десятки голов выглядывали из-за спасительных окон и дверей, чтобы стать свидетелями того, как гигант-негр зарежет несчастного француза.

Тарзан встретил натиск с той боевой улыбкой, которую радость схватки всегда вызывала на его губах.

Когда негр набросился на него, стальные мускулы стиснули чёрное запястье руки, занёсшей нож, и одним быстрым рывком кисть повисла плетью ниже переломленной кости.

От боли и неожиданности безумие оставило чёрного, и, когда Тарзан снова опустился в кресло, тот повернулся и, крича от муки, дико помчался к туземной деревне.

В другой раз, когда Тарзан и д'Арно сидели за обедом в обществе нескольких других белых, разговор зашёл о львах и львиной охоте.

Мнения о храбрости царя зверей разделились — иные утверждали, что он отъявленный трус, но все сходились в том, что с куда большей уверенностью сжимают свои крупнокалиберные ружья, когда владыка джунглей рычит по ночам вокруг лагеря.

Д'Арно и Тарзан условились держать его прошлое в тайне, а потому никто, кроме французского офицера, не знал о том, насколько человек-обезьяна свой среди лесных зверей.

— Мсье Тарзан не высказался, — заметил один из компании. — Человек его закалки, проведший немало времени в Африке, — а насколько я понимаю, мсье Тарзан там бывал, — должен был иметь дело со львами, не так ли?

— Кое-какое, — сухо ответил Тарзан. — Достаточное, чтобы знать, что каждый из вас прав в своём суждении о нраве тех львов, которых вы встречали. Но точно так же можно было бы судить обо всех чёрных по тому малому, что впал в буйство на прошлой неделе, или решить, что все белые трусы, потому что вам однажды повстречался трус-белый.

— Среди низших созданий, господа, столько же различий в характере, сколько и среди нас самих. Сегодня мы можем выйти и наткнуться на льва, что чересчур пуглив, — он убежит от нас. А завтра встретим его дядюшку или родного брата, и наши друзья будут ломать голову, отчего мы не возвращаемся из джунглей. Что до меня, то я всегда полагаю, что лев свиреп, и оттого меня никогда не застать врасплох.

— В охоте было бы мало удовольствия, — возразил первый говоривший, — если бояться того, за кем охотишься.

Д'Арно улыбнулся. Тарзан — и боится!

— Я не вполне понимаю, что вы разумеете под страхом, — сказал Тарзан. — Как и львы, страх у разных людей разный, но для меня единственное удовольствие в охоте — сознавать, что дичь способна причинить мне столько же вреда, сколько я ей. Если бы я вышел с парой ружей, оруженосцем и двумя или тремя десятками загонщиков охотиться на льва, я не чувствовал бы, что у льва много шансов, и потому удовольствие от охоты убавилось бы соразмерно возросшему чувству безопасности.

— Стало быть, я должен понимать так, что мсье Тарзан предпочёл бы отправиться в джунгли нагим, вооружённым лишь складным ножом, чтобы убить царя зверей, — со смехом произнёс тот, добродушно, но с легчайшим оттенком насмешки в голосе.

— И куском верёвки, — прибавил Тарзан.

Как раз в эту минуту из дальних джунглей донёсся глубокий рёв льва, словно бросавшего вызов всякому, кто осмелится выйти с ним на ристалище.

— Вот вам и случай, мсье Тарзан, — поддразнил француз.

— Я не голоден, — просто сказал Тарзан.

Мужчины рассмеялись — все, кроме д'Арно. Он один знал, что устами человека-обезьяны заговорил дикий зверь со своей нехитрой логикой.

— Но вы боитесь, как боялся бы любой из нас, выйти туда нагим, вооружённым лишь ножом да куском верёвки, — не унимался насмешник. — Разве не так?

— Нет, — ответил Тарзан. — Лишь глупец совершает что-либо без причины.

— Пять тысяч франков — вот вам причина, — сказал тот. — Ставлю эту сумму, что вы не сумеете принести льва из джунглей на названных нами условиях — нагим и вооружённым лишь ножом да куском верёвки.

Тарзан взглянул на д'Арно и кивнул головой.

— Пусть будет десять тысяч, — сказал д'Арно.

— Идёт, — отозвался тот.

Тарзан поднялся.

— Мне придётся оставить одежду на краю посёлка, чтобы, если я не вернусь до рассвета, было в чём пройти по улицам.

— Вы же не собираетесь идти сейчас? — воскликнул поспоривший. — Ночью?

— Отчего же нет? — спросил Тарзан. — Нума бродит по ночам — так его будет легче отыскать.

— Нет, — сказал тот, — я не хочу, чтобы ваша кровь была на моих руках. Довольно и того безрассудства, если вы отправитесь днём.

— Я пойду сейчас, — ответил Тарзан и пошёл к себе за ножом и верёвкой.

Мужчины проводили его до края джунглей, где он оставил свою одежду в маленькой кладовой.

Но когда он уже собрался войти во тьму зарослей, они принялись его отговаривать, и настойчивее всех был поспоривший, умолявший его отказаться от своей безрассудной затеи.

— Я признаю, что вы выиграли, — сказал он, — и десять тысяч франков ваши, только откажитесь от этой глупой попытки, которая может кончиться лишь вашей гибелью.

Тарзан рассмеялся, и в следующее мгновение джунгли поглотили его.

Мужчины несколько мгновений стояли молча, а затем медленно повернулись и побрели обратно к веранде отеля.

Едва войдя в джунгли, Тарзан взобрался на деревья, и с чувством ликующей свободы он вновь понёсся сквозь лесные ветви.

Вот это жизнь! О, как он любил её! Цивилизация в своей тесной и стеснённой сфере, огороженной запретами и условностями, не знала ничего подобного. Даже одежда была помехой и досадой.

Наконец-то он был свободен. Он и не сознавал, каким узником был всё это время.

Как легко было бы сделать круг обратно к побережью, а затем двинуться на юг, к своим джунглям и хижине.

Вот он уловил запах Нумы, ибо шёл против ветра. Вскоре его чуткий слух различил знакомый звук мягких лап и шорох огромного, покрытого шкурой тела, продиравшегося сквозь заросли.

Тарзан бесшумно оказался над ничего не подозревающим зверем и молча крался за ним, покуда тот не вышел на небольшой островок лунного света.

Тогда быстрая петля упала и затянулась на рыжей шее, и, как он делал это сотни раз прежде, Тарзан закрепил конец за крепкий сук и, покуда зверь бился и рвал когтями, силясь освободиться, соскочил на землю позади него и, прыгнув на могучую спину, вонзил свой длинный тонкий клинок дюжину раз в свирепое сердце.

Затем, поставив ногу на тушу Нумы, он возвысил голос в грозном победном кличе своего дикого племени.

С мгновение Тарзан стоял в нерешительности, раздираемый борьбой чувств — верности д'Арно и могучей жажды воли своих родных джунглей. Наконец видение прекрасного лица и память о жарких губах, прижатых к его губам, растопили тот пленительный образ прежней жизни, что он себе рисовал.

Человек-обезьяна перекинул тёплую тушу Нумы через плечо и вновь взобрался на деревья.

Мужчины на веранде просидели целый час, почти в молчании.

Они тщетно пытались завести разговор на разные темы, и всякий раз то, что более всего занимало ум каждого, заставляло беседу оборваться.

— Mon Dieu, — вымолвил наконец поспоривший, — я больше не в силах этого выносить. Я иду в джунгли со своим ружьём и приведу назад этого безумца.

— Я пойду с вами, — сказал один.

— И я. — И я. — И я, — подхватили остальные.

Словно предложение это разрушило чары какого-то жуткого кошмара, они поспешили по своим комнатам и вскоре двинулись к джунглям — каждый до зубов вооружённый.

— Боже! Что это было? — вдруг вскричал один из компании, англичанин, когда дикий клич Тарзана слабо донёсся до их ушей.

— Я однажды уже слышал такое, — сказал бельгиец, — когда был в стране горилл. Мои носильщики сказали, что это крик огромного самца-обезьяны, который убил добычу.

Д'Арно вспомнил, как Клейтон описывал тот жуткий рёв, которым Тарзан возвещал о своих победах, и он невольно улыбнулся, несмотря на ужас, наполнявший его при мысли, что этот сверхъестественный звук мог исходить из человеческой гортани — из уст его друга.

Когда компания наконец остановилась у самого края джунглей, споря о том, как лучше распределить свои силы, их напугал негромкий смех неподалёку, и, обернувшись, они увидели, как к ним приближается гигантская фигура, несущая на широких плечах мёртвого льва.

Даже д'Арно был поражён как громом, ибо казалось немыслимым, чтобы человек так быстро расправился со львом теми жалкими орудиями, что он взял с собой, или чтобы в одиночку он пронёс огромную тушу сквозь спутанные джунгли.

Мужчины столпились вокруг Тарзана с множеством вопросов, но единственным его ответом был смех, которым он приуменьшал свой подвиг.

Для Тарзана это было всё равно что превозносить мясника за геройство в убийстве коровы, ибо Тарзан убивал так часто ради пищи и ради самосохранения, что дело это казалось ему чем угодно, только не чем-то замечательным. Но в глазах этих людей — людей, привычных к охоте на крупную дичь, — он и вправду был героем.

Между прочим, он выиграл десять тысяч франков, ибо д'Арно настоял, чтобы он оставил всё себе.

Это было весьма важное обстоятельство для Тарзана, который только начинал постигать ту силу, что кроется за маленькими кусочками металла и бумаги, всегда переходившими из рук в руки, когда люди ездили, ели, спали, одевались, пили, работали, играли или укрывались от дождя, холода или солнца.

Тарзану стало ясно, что без денег человеку суждено погибнуть. Д'Арно велел ему не тревожиться, ведь у него было более чем довольно на двоих, но человек-обезьяна познавал многое, и в том числе то, что люди свысока смотрят на всякого, кто принимает деньги от другого, не давая взамен чего-либо равноценного.

Вскоре после случая с львиной охотой д'Арно удалось нанять старую посудину для прибрежного плавания к запертой сушей гавани Тарзана.

Счастливым было для них обоих то утро, когда судёнышко подняло якорь и взяло курс в открытое море.

Плавание к берегу прошло без происшествий, и наутро после того, как они бросили якорь перед хижиной, Тарзан, вновь облачённый в своё лесное убранство и с лопатой в руках, в одиночку отправился к обезьяньему амфитеатру, где было зарыто сокровище.

Поздно на следующий день он вернулся, неся на плече огромный сундук, и на рассвете судёнышко пробралось через устье гавани и двинулось в путь на север.

Три недели спустя Тарзан и д'Арно были пассажирами на борту французского парохода, направлявшегося в Лион, а проведя несколько дней в этом городе, д'Арно повёз Тарзана в Париж.

Человек-обезьяна рвался отправиться в Америку, но д'Арно настаивал, что тот сначала должен поехать с ним в Париж, и не желал открыть природу той настоятельной необходимости, на которой основывал своё требование.

Одним из первых дел, что д'Арно устроил по их прибытии, было навестить высокого чина полицейского управления, старого друга, — и взять с собою Тарзана.

Искусно д'Арно вёл разговор от одного к другому, покуда полицейский не разъяснил заинтересованному Тарзану многие из принятых способов задержания и опознания преступников.

Не в последнюю очередь занимала Тарзана та роль, что играли в этой увлекательной науке отпечатки пальцев.

— Но какой прок в этих отпечатках, — спросил Тарзан, — если через несколько лет линии на пальцах совершенно меняются от изнашивания старой ткани и нарастания новой?

— Линии не меняются никогда, — ответил чиновник. — От младенчества до глубокой старости отпечатки пальцев человека меняются лишь в размере, если не считать того, что раны изменяют петли и завитки. Но если сняты отпечатки большого и четырёх остальных пальцев обеих рук, человеку пришлось бы лишиться их всех до единого, чтобы избежать опознания.

— Это поразительно! — воскликнул д'Арно. — Любопытно, на что похожи линии на моих собственных пальцах.

— Это нетрудно увидеть, — ответил полицейский офицер и, позвонив в колокольчик, вызвал помощника, которому отдал несколько распоряжений.

Тот вышел из комнаты, но вскоре вернулся с небольшим ящичком из твёрдого дерева, который поставил на стол своего начальника.

— А теперь, — сказал офицер, — через секунду у вас будут отпечатки ваших пальцев.

Он извлёк из ящичка квадратик листового стекла, тюбик густой краски, резиновый валик и несколько белоснежных карточек.

Выдавив на стекло каплю краски, он раскатывал её взад и вперёд резиновым валиком до тех пор, пока вся поверхность стекла, к его удовлетворению, не покрылась тончайшим и ровным слоем краски.

— Приложите четыре пальца правой руки к стеклу, вот так, — сказал он д'Арно. — Теперь большой. Правильно. А теперь приложите их в точно таком же положении к этой карточке, сюда, нет — чуть правее. Нужно оставить место для большого пальца и пальцев левой руки. Вот так, отлично. Теперь то же самое левой.

— Идите сюда, Тарзан, — воскликнул д'Арно, — посмотрим, как выглядят ваши завитки.

Тарзан охотно повиновался, задавая офицеру множество вопросов во время процедуры.

— Отражают ли отпечатки пальцев расовые особенности? — спросил он. — Могли бы вы, к примеру, определить только по отпечаткам, был ли человек негром или европейцем?

— Полагаю, что нет, — ответил офицер.

— А можно ли отличить отпечатки пальцев обезьяны от отпечатков человека?

— Вероятно, да, ведь у обезьяны они были бы куда проще, чем у высшего организма.

— Но помесь обезьяны и человека могла бы носить признаки любого из своих родителей? — продолжал Тарзан.

— Да, думаю, это возможно, — отозвался чиновник, — но наука ещё не продвинулась настолько, чтобы давать точные ответы в подобных вопросах. Я не решился бы доверять её выводам дальше, чем для различения отдельных лиц. Вот здесь она безошибочна. Пожалуй, ни у одного из рождённых на свет людей никогда не было одинаковых линий на всех пальцах. Весьма сомнительно, чтобы хоть один отпечаток пальца когда-либо был в точности повторён каким-либо иным пальцем, кроме того, что оставил его изначально.

— А сравнение требует много времени и труда? — спросил д'Арно.

— Обыкновенно всего несколько мгновений, если оттиски чёткие.

Д'Арно вытащил из кармана небольшую чёрную книжку и принялся перелистывать её страницы.

Тарзан с удивлением посмотрел на книжку. Каким образом у д'Арно оказалась его книжка?

Вскоре д'Арно остановился на странице, где виднелись пять крохотных пятнышек.

Он протянул раскрытую книжку полицейскому.

— Похожи ли эти оттиски на мои или на оттиски мсье Тарзана, или же можете ли вы сказать, что они тождественны тем или другим? — Офицер достал из стола сильную лупу и внимательно осмотрел все три образца, делая тем временем пометки на листке бумаги.

Теперь Тарзан понял, каков был смысл их визита к полицейскому офицеру.

Разгадка тайны его жизни таилась в этих крошечных отметинах.

С натянутыми нервами он сидел, подавшись вперёд в своём кресле, но вдруг расслабился и, улыбаясь, откинулся назад.

Д'Арно взглянул на него с удивлением.

— Вы забываете, что двадцать лет мёртвое тельце ребёнка, оставившего эти отпечатки, лежало в хижине его отца и что всю свою жизнь я видел, как оно там лежит, — с горечью проговорил Тарзан.

Полицейский изумлённо поднял глаза.

— Продолжайте своё исследование, капитан, — сказал д'Арно, — историю мы расскажем вам позже — если мсье Тарзан не будет против.

Тарзан кивнул головой.

— Но вы безумец, дорогой мой д'Арно, — настаивал он. — Эти маленькие пальчики погребены на западном берегу Африки.

— Насчёт этого мне ничего не известно, Тарзан, — ответил д'Арно. — Возможно, и так, но если вы не сын Джона Клейтона, то как, скажите на милость, вы очутились в тех богом забытых джунглях, куда не ступала нога ни одного белого человека, кроме Джона Клейтона?

— Вы забываете — Кала, — сказал Тарзан.

— Её я даже не принимаю в расчёт, — ответил д'Арно.

Разговаривая, друзья подошли к широкому окну, выходившему на бульвар. Некоторое время они стояли там, глядя на суетливую толпу внизу, каждый погружённый в свои мысли.

«На сравнение отпечатков нужно какое-то время», — подумал д'Арно, оборачиваясь, чтобы взглянуть на полицейского офицера.

К своему изумлению он увидел, что чиновник, откинувшись на спинку кресла, торопливо пробегает глазами содержимое чёрного дневничка.

Д'Арно кашлянул. Полицейский поднял глаза и, встретившись с ним взглядом, приложил палец к губам, призывая к молчанию. Д'Арно снова повернулся к окну, и вскоре полицейский офицер заговорил.

— Господа, — произнёс он.

Оба обернулись к нему.

— Очевидно, здесь на карту поставлено слишком многое, и в большей или меньшей степени всё зависит от безусловной точности этого сравнения. Поэтому я прошу вас передать всё это дело в мои руки, пока не вернётся мсье Дескерк, наш эксперт. Это займёт всего несколько дней.

— Я надеялся узнать всё сразу же, — сказал д'Арно. — Мсье Тарзан завтра отплывает в Америку.

— Обещаю, что вы сможете телеграфировать ему заключение в течение двух недель, — ответил офицер, — но каким оно будет, сказать не смею. Сходство есть, и всё же — что ж, лучше предоставим мсье Дескерку разрешить этот вопрос.