Chapter 20 of 28

Глава XX. Наследственность

Когда Джейн поняла, что странное лесное существо, вырвавшее её из лап обезьяны, уносит её прочь как пленницу, она отчаянно принялась вырываться, но сильные руки, державшие её с такой лёгкостью, будто она была младенцем нескольких дней от роду, лишь стиснули её чуть крепче.

И вскоре она оставила тщетные усилия и замерла, глядя сквозь полусомкнутые ресницы в лицо человека, что легко шагал с нею через густые заросли.

Лицо, склонённое над нею, было необычайно прекрасно.

Совершенный образец мужественной силы, не тронутый ни распутством, ни грубыми, унижающими страстями. Ибо, хотя Тарзан из племени обезьян и убивал людей и зверей, он убивал так, как убивает охотник, — без страсти, кроме тех редких случаев, когда он убивал из ненависти, — но и то не из той угрюмой, злобной ненависти, что оставляет на лице свои безобразные отметины.

Убивая, Тарзан чаще улыбался, чем хмурился, а улыбка — основа красоты.

Одно девушка приметила особенно, когда увидела, как Тарзан ринулся на Теркоза, — ярко-алую полосу у него на лбу, тянувшуюся от левого глаза до самой макушки; но теперь, вглядываясь в его черты, она заметила, что полоса исчезла, и лишь тонкая белая линия отмечала место, где она была.

Когда девушка притихла в его руках, Тарзан слегка ослабил хватку.

Однажды он взглянул ей в глаза и улыбнулся, и девушке пришлось закрыть свои, чтобы заслониться от этого красивого, покоряющего лица.

Вскоре Тарзан взмыл на деревья, и Джейн, дивясь тому, что не испытывает страха, начала понимать, что во многих отношениях никогда за всю свою жизнь она не чувствовала себя в большей безопасности, чем теперь, покоясь в объятиях этого сильного, дикого создания, которое несло её — один Бог знает куда и к какой судьбе — всё глубже и глубже в дикую глушь нетронутого леса.

Когда, смежив веки, она принималась гадать о будущем и живое воображение рождало страшные видения, ей стоило лишь поднять ресницы и взглянуть на это благородное лицо, столь близкое к её лицу, чтобы развеять последние остатки тревоги.

Нет, он никогда не сможет причинить ей вреда; в этом она убеждалась всякий раз, когда читала в тонких чертах и в честных, отважных глазах над собою то рыцарство, которое они возвещали.

Дальше и дальше уносились они сквозь то, что казалось Джейн сплошной стеной зелени, и всё же перед этим лесным богом словно по волшебству неизменно открывался проход, который смыкался позади них, едва они его миновали.

Едва ли хоть одна ветка задела её, и всё же вверху и внизу, впереди и позади взгляду открывалась лишь сплошная масса неразрывно сплетённых ветвей и лиан.

Пока Тарзан неуклонно двигался вперёд, ум его был занят множеством странных и новых мыслей. Перед ним встала задача, подобной которой он никогда прежде не встречал, и он скорее чувствовал, нежели рассуждал, что должен встретить её как человек, а не как обезьяна.

Свободное движение по среднему ярусу, которым он большей частью следовал, помогло остудить пыл первой жгучей страсти его новообретённой любви.

Теперь он ловил себя на том, что размышляет о судьбе, которая постигла бы девушку, не спаси он её от Теркоза.

Он знал, почему обезьяна не убила её, и принялся сравнивать свои намерения с намерениями Теркоза.

Правда, по законам джунглей самец берёт себе самку силой; но должен ли Тарзан руководствоваться законами зверей? Разве Тарзан не Человек? Но как же поступают люди? Он был в замешательстве, ибо не знал.

Ему захотелось спросить об этом у девушки, и тут ему пришло в голову, что она уже ответила ему той тщетной борьбой, которую вела, пытаясь вырваться и оттолкнуть его.

Но вот они достигли цели, и Тарзан из племени обезьян с Джейн на сильных руках легко спрыгнул на дёрн той арены, где великие обезьяны держали свои советы и плясали дикую оргию Дум-Дума.

Хотя они одолели много миль, стояла ещё лишь середина дня, и амфитеатр был залит тем полусветом, что просачивался сквозь лабиринт обступавшей его листвы.

Зелёный дёрн выглядел мягким, прохладным и манящим. Несметные шумы джунглей казались далёкими и приглушёнными до простого отголоска смутных звуков, что поднимались и опадали, точно прибой у дальнего берега.

Чувство дремотного покоя овладело Джейн, когда она опустилась на траву, куда усадил её Тарзан, и, глядя на его могучую фигуру, вздымавшуюся над нею, она ощутила вдобавок странное сознание совершенной безопасности.

Наблюдая за ним из-под полуопущенных век, она видела, как Тарзан пересёк небольшую круглую поляну, направляясь к деревьям на другой стороне. Она подметила величавую грацию его поступи, безупречную соразмерность его великолепного тела и посадку хорошо вылепленной головы на широких плечах.

Что за совершенное создание! Не может быть ничего жестокого или низкого под этой богоподобной внешностью. Никогда, подумалось ей, не ступал по земле подобный человек с тех пор, как Бог сотворил первого по образу и подобию своему.

Одним прыжком Тарзан вскочил на деревья и исчез. Джейн гадала, куда он делся. Неужели он оставил её здесь, на произвол судьбы, в безлюдных джунглях?

Она нервно огляделась. Каждая лиана и каждый куст казались лишь засадой некоего громадного и ужасного зверя, что подстерегал миг, чтобы вонзить сверкающие клыки в её нежную плоть. Каждый звук она возводила в крадущийся шорох гибкого и злобного тела.

Как всё переменилось теперь, когда он ушёл!

Несколько минут, показавшихся испуганной девушке часами, она сидела с натянутыми нервами, ожидая прыжка притаившейся твари, что должна была положить конец её мучительному страху.

Она едва ли не молилась о жестоких зубах, которые подарили бы ей забытьё и избавление от терзаний ужаса.

За спиной у неё раздался внезапный, лёгкий звук. Вскрикнув, она вскочила на ноги и обернулась навстречу своему концу.

Там стоял Тарзан с руками, полными спелых, сочных плодов.

Джейн пошатнулась и упала бы, не подхвати её Тарзан, бросивший свою ношу, в объятия. Сознания она не лишилась, но крепко прильнула к нему, содрогаясь и трепеща, точно испуганная лань.

Тарзан из племени обезьян гладил её мягкие волосы и пытался утешить и успокоить её, как утешала его самого Кала, когда он, маленькой обезьянкой, пугался Сабор, львицы, или Хисты, змеи.

Однажды он легко коснулся губами её лба, и она не шелохнулась, лишь смежила веки и вздохнула.

Она не могла разобраться в своих чувствах, да и не желала пытаться. Ей довольно было ощущать надёжность этих сильных рук и вверить своё будущее судьбе; ибо последние несколько часов научили её доверять этому странному дикому созданию леса так, как она доверилась бы разве что немногим из знакомых ей мужчин.

Размышляя о том, сколь странно всё это, она начала мало-помалу осознавать, что, быть может, постигла и нечто иное, доселе ей поистине неведомое, — любовь. Она подивилась, а затем улыбнулась.

И, всё ещё улыбаясь, она мягко отстранила Тарзана; и, глядя на него с полуулыбкой, полунасмешкой, отчего лицо её сделалось совершенно чарующим, она указала на плоды, лежавшие на земле, и уселась на край земляного барабана человекообразных, ибо голод давал о себе знать.

Тарзан быстро собрал плоды и, принеся их, сложил у её ног; а потом и сам сел на барабан рядом с нею и своим ножом вскрывал и готовил ей к трапезе разные плоды.

Вместе и в молчании они ели, порой украдкой поглядывая друг на друга, пока наконец Джейн не разразилась весёлым смехом, к которому Тарзан присоединился.

— Как жаль, что вы не говорите по-английски, — сказала девушка.

Тарзан покачал головой, и выражение тоскливого, трогательного томления омрачило его смеющиеся глаза.

Тогда Джейн попробовала заговорить с ним по-французски, а потом по-немецки; но ей пришлось рассмеяться над собственными неуклюжими потугами на последнем языке.

— Как бы то ни было, — сказала она ему по-английски, — вы понимаете мой немецкий не хуже, чем понимали в Берлине.

Тарзан уже давно принял решение о том, как ему следует поступать впредь. У него было время припомнить всё, что он читал о повадках мужчин и женщин в книгах, оставшихся в хижине. Он будет действовать так, как, по его разумению, действовали бы люди из книг, окажись они на его месте.

Он снова поднялся и ушёл на деревья, но прежде попытался знаками объяснить, что скоро вернётся, и сделал это столь удачно, что Джейн поняла и не испугалась, когда он ушёл.

Лишь чувство одиночества охватило её, и она с тоскою во взоре следила за тем местом, где он скрылся, ожидая его возвращения. Как и прежде, о его появлении её известил тихий звук за спиной, и, обернувшись, она увидела, как он идёт по дёрну с большой охапкой ветвей.

Затем он снова ушёл в джунгли и через несколько минут вернулся с ворохом мягких трав и папоротников.

Ещё две ходки совершил он, пока у него под рукою не набралась изрядная куча материала.

Затем он разостлал папоротники и травы по земле мягким плоским ложем, а над ним свёл множество ветвей так, что они сходились в нескольких футах над его серединой. Поверх них он настелил слои огромных листьев слоновьего уха, а другими ветвями и листьями заслонил один конец сооружённого им маленького шалаша.

Потом они снова сели рядом на краю барабана и попытались объясняться знаками.

Великолепный бриллиантовый медальон, висевший на шее у Тарзана, служил Джейн предметом немалого удивления. Теперь она указала на него, и Тарзан снял его и протянул ей красивую безделушку.

Она увидела, что это работа искусного мастера и что бриллианты необычайно ярки и превосходно оправлены, но огранка их выдавала прежнюю эпоху. Заметила она и то, что медальон открывается, и, нажав на скрытую защёлку, увидела, как две половинки распахнулись, явив в каждой створке миниатюру из слоновой кости.

На одной была изображена прекрасная женщина, а другая могла бы сойти за портрет того, кто сидел с нею рядом, если бы не едва уловимое различие в выражении, которое трудно было бы определить словами.

Она подняла глаза на Тарзана и увидела, что он склонился к ней, вглядываясь в миниатюры с выражением изумления. Он протянул руку за медальоном и забрал его у неё, разглядывая портреты внутри с несомненными признаками удивления и вспыхнувшего интереса. По его повадке ясно было, что он никогда прежде их не видел и не подозревал даже, что медальон открывается.

Это обстоятельство побудило Джейн к дальнейшим догадкам, и ей пришлось напрячь воображение, чтобы представить, каким образом это прекрасное украшение попало во владение дикого, свирепого создания неисследованных джунглей Африки.

Ещё удивительнее было то, что в нём хранился портрет некоего человека, который мог бы приходиться братом, а вернее — отцом этому лесному полубогу, не ведавшему даже, что медальон открывается.

Тарзан всё ещё пристально глядел на два лица. Вскоре он снял с плеча колчан и, высыпав стрелы на землю, запустил руку на самое дно этого мешковидного вместилища и извлёк оттуда плоский предмет, обёрнутый во множество мягких листьев и перевязанный стеблями длинной травы.

Осторожно он развернул его, снимая слой за слоем листья, пока наконец не оказалась у него в руке фотография.

Указав на миниатюру мужчины в медальоне, он протянул фотографию Джейн, держа рядом с нею раскрытый медальон.

Фотография лишь ещё больше озадачила девушку, ибо это, очевидно, был ещё один портрет того же самого мужчины, чьё изображение покоилось в медальоне рядом с портретом прекрасной молодой женщины.

Тарзан глядел на неё с недоумённой растерянностью в глазах, когда она подняла на него взгляд. Казалось, губы его силились выговорить какой-то вопрос.

Девушка указала на фотографию, затем на миниатюру, а потом на него, словно давая понять, что считает эти изображения его собственными, но он лишь покачал головой и, пожав могучими плечами, забрал у неё фотографию и, бережно завернув её снова, опять уложил на дно колчана.

Несколько мгновений он сидел в молчании, опустив глаза к земле, а Джейн держала в руке маленький медальон, вертя его так и этак в надежде отыскать какой-нибудь ещё ключ, что мог бы навести на след его первоначального владельца.

Наконец ей пришло на ум простое объяснение.

Медальон принадлежал лорду Грейстоку, и изображения были его самого и леди Элис.

Это дикое создание просто нашло его в хижине у берега. Как глупо, что она не додумалась до этого решения раньше.

Но объяснить странное сходство между лордом Грейстоком и этим лесным богом — это было ей совершенно не под силу, и неудивительно, что она не могла вообразить, будто этот нагой дикарь и в самом деле английский аристократ.

Наконец Тарзан поднял глаза, наблюдая за девушкой, разглядывавшей медальон. Он не мог постичь значения лиц внутри, но читал интерес и восхищение на лице живого юного создания подле себя.

Она заметила, что он смотрит на неё, и, полагая, что он желает получить своё украшение обратно, протянула его ему. Он взял медальон и, зажав цепочку в обеих руках, надел её ей на шею, улыбаясь её удивлению перед этим нежданным даром.

Джейн энергично покачала головой и хотела было снять золотые звенья со своего горла, но Тарзан не позволил ей. Когда она стала настаивать, он взял её руки в свои и крепко их удержал, не давая ей.

Наконец она перестала противиться и с лёгким смехом поднесла медальон к губам.

Тарзан не вполне понял, что она хотела этим сказать, но верно догадался, что таким образом она благодарит за подарок, и потому поднялся и, взяв медальон в руку, важно склонился, точно какой-нибудь придворный былых времён, и прижал губы к тому месту, которого касались её губы.

Это был исполненный достоинства, галантный маленький знак почтения, оказанный с изяществом и благородством и полным отсутствием всякого самолюбования. То была печать его аристократического происхождения, естественный отзвук многих поколений тонкого воспитания, наследственный инстинкт учтивости, который не смогли вытравить целая жизнь среди дикости и грубое, звериное воспитание.

Меж тем стемнело, и они снова насытились плодами, что были для них и пищей, и питьём; затем Тарзан поднялся и, подведя Джейн к маленькому шалашу, который он выстроил, знаком предложил ей войти внутрь.

Впервые за много часов на неё нахлынуло чувство страха, и Тарзан ощутил, как она отстранилась, словно сторонясь его.

Полдня, проведённые рядом с этой девушкой, сделали Тарзана совсем иным, нежели тот, над кем взошло утреннее солнце.

Теперь в каждом волокне его существа наследственность говорила громче воспитания.

Он не превратился в одно мгновение из дикого человека-обезьяны в утончённого джентльмена, но наконец инстинкты первого возобладали, и надо всем взяло верх желание угодить любимой женщине и предстать перед ней в добром свете.

И потому Тарзан, приёмыш обезьян, сделал единственное, что знал, дабы уверить Джейн в её безопасности. Он вынул из ножен свой охотничий нож и протянул ей рукоятью вперёд, снова показав знаком, чтобы она вошла в шалаш.

Девушка поняла и, взяв длинный нож, вошла внутрь и легла на мягкие травы, а Тарзан, приёмыш обезьян, растянулся на земле поперёк входа.

И так застало их поутру восходящее солнце.

Когда Джейн проснулась, она не сразу вспомнила странные события минувшего дня и потому дивилась непривычному, что её окружало, — маленькому лиственному шалашу, мягким травам своего ложа, незнакомому виду, открывавшемуся из проёма у её ног.

Мало-помалу обстоятельства её положения одно за другим всплывали в её сознании. И тогда великое изумление поднялось в её сердце — могучая волна признательности и благодарности за то, что, побывав в столь ужасной опасности, она осталась невредима.

Она подошла ко входу в укрытие, чтобы отыскать Тарзана. Его не было, но на сей раз страх не одолел её, ибо она знала, что он вернётся.

В траве у входа в шалаш она увидела отпечаток его тела, там, где он пролежал всю ночь, оберегая её. Она знала, что именно его присутствие позволило ей спать в такой мирной безопасности.

Кто мог бы страшиться, покуда он рядом? Она подумала, есть ли на свете другой мужчина, подле которого девушка могла бы чувствовать себя в такой безопасности в самом сердце этих диких африканских джунглей. Даже львы и пантеры не внушали ей теперь никакого страха.

Она подняла взгляд и увидела, как его гибкая фигура мягко соскользнула с ближнего дерева. Поймав на себе её взгляд, он озарился той открытой и лучезарной улыбкой, что накануне завоевала её доверие.

Когда он приблизился, сердце Джейн забилось чаще, а глаза заблестели так, как не блестели никогда прежде при приближении какого-либо мужчины.

Он вновь собирал плоды и положил их у входа в её шалаш. И снова они сели вместе, чтобы поесть.

Джейн принялась гадать, каковы его намерения. Отведёт ли он её обратно к берегу или оставит здесь? Внезапно она осознала, что это, кажется, не слишком её тревожит. Неужели ей было всё равно?

Она начала также понимать, что вполне довольна, сидя здесь, подле этого улыбающегося исполина, вкушая восхитительные плоды в лесном раю, затерянном в далёких глубинах африканских джунглей, — что она довольна и очень счастлива.

Она не могла этого постичь. Рассудок говорил ей, что её должны терзать безумные тревоги, тяготить жуткие страхи, угнетать мрачные предчувствия; но вместо этого сердце её пело, и она улыбалась в ответное лицо сидевшего рядом мужчины.

Когда они окончили завтрак, Тарзан подошёл к её шалашу и забрал свой нож. Девушка совсем о нём позабыла. Она поняла, что позабыла оттого, что позабыла и страх, побудивший её принять его.

Знаком велев ей следовать за собой, Тарзан направился к деревьям на краю поляны и, обхватив её одной сильной рукой, взметнулся к ветвям над головой.

Девушка знала, что он несёт её обратно к её сородичам, и не могла понять, отчего её вдруг охватило чувство одиночества и печали.

Долгие часы они неспешно скользили вперёд.

Тарзан, приёмыш обезьян, не торопился. Он старался как можно дольше растянуть сладостное наслаждение этого пути с милыми руками, обвивавшими его шею, а потому забирал далеко к югу от прямой дороги к берегу.

Несколько раз они останавливались для коротких передышек, в которых Тарзан не нуждался, а в полдень остановились на час у маленького ручья, где утолили жажду и поели.

И потому уже близилось к закату, когда они вышли к поляне, и Тарзан, соскользнув на землю подле огромного дерева, раздвинул высокую траву джунглей и указал ей на маленькую хижину.

Она взяла его за руку, чтобы отвести к ней и рассказать отцу, что этот человек спас её от смерти, и от участи хуже смерти, что он оберегал её так же заботливо, как оберегала бы мать.

Но снова робость дикого существа перед человеческим жилищем нахлынула на Тарзана, приёмыша обезьян. Он отступил назад, покачивая головой.

Девушка подошла к нему вплотную, глядя вверх умоляющими глазами. Ей было отчего-то невыносимо думать, что он один вернётся в страшные джунгли.

Но он всё качал головой и наконец очень нежно привлёк её к себе и наклонился, чтобы поцеловать, но прежде заглянул ей в глаза и помедлил, желая узнать, будет ли ей это отрадно или же она его оттолкнёт.

Лишь одно мгновение девушка колебалась, а затем познала истину и, обвив руками его шею, притянула его лицо к своему и поцеловала — без стыда.

— Я люблю тебя, я люблю тебя, — прошептала она.

Издалека донёсся слабый гул множества выстрелов. Тарзан и Джейн вскинули головы.

Из хижины вышли мистер Филандер и Эсмеральда.

Оттуда, где стояли Тарзан и девушка, им не были видны два судна, стоявшие на якоре в бухте.

Тарзан указал в сторону звуков, коснулся своей груди и указал снова. Она поняла. Он уходил, и что-то говорило ей, что уходит он потому, что считает её сородичей в опасности.

Он снова поцеловал её.

— Вернись ко мне, — прошептала она. — Я буду ждать тебя — всегда.

Он ушёл — и Джейн повернулась, чтобы пройти через поляну к хижине.

Мистер Филандер первым заметил её. Уже смеркалось, а мистер Филандер был весьма близорук.

— Скорее, Эсмеральда! — вскричал он. — Укроемся внутри; это львица. Боже правый!

Эсмеральда не стала утруждать себя проверкой зрения мистера Филандера. Довольно было и его тона. Она была уже в хижине и захлопнула и заперла дверь на засов прежде, чем он успел договорить её имя. «Боже правый» вырвалось у мистера Филандера от неожиданного открытия, что Эсмеральда в пылу своей поспешности заперла его по ту же сторону двери, что и стремительно приближавшуюся львицу.

Он яростно заколотил в тяжёлую створку.

— Эсмеральда! Эсмеральда! — завопил он. — Впусти меня! Меня пожирает лев!

Эсмеральда решила, что шум за дверью производит львица в своих попытках настичь её, а потому, по своему обыкновению, лишилась чувств.

Мистер Филандер испуганно оглянулся назад.

Ужас! Существо было теперь совсем близко. Он попытался вскарабкаться по стене хижины и сумел на миг уцепиться за соломенную кровлю.

Мгновение он висел там, скребя ногами, точно кошка на бельевой верёвке, но вскоре клок соломы оторвался, и мистер Филандер, обогнав его, полетел навзничь.

В тот миг, когда он падал, ему на память пришла примечательная подробность из естественной истории. Если притвориться мёртвым, львы и львицы, как полагала небезупречная память мистера Филандера, будто бы оставляют человека без внимания.

И потому мистер Филандер остался лежать так, как упал, застыв в жутком подобии смерти. Но поскольку, рухнув на спину, он выбросил руки и ноги окоченело вверх, поза смерти вышла какой угодно, только не внушительной.

Джейн с кротким изумлением в глазах наблюдала за его ужимками. Теперь она рассмеялась — коротким, сдавленным, булькающим смешком; но и того было довольно. Мистер Филандер перекатился на бок и огляделся. Наконец он обнаружил её.

— Джейн! — вскричал он. — Джейн Портер! Боже правый!

Он вскочил на ноги и бросился к ней. Он не мог поверить, что это она — и что она жива.

— Боже правый! Откуда вы взялись? Где, скажите на милость, вы пропадали? Как...

— Помилуйте, мистер Филандер, — прервала его девушка, — мне ни за что не упомнить столько вопросов зараз.

— Так-так, — проговорил мистер Филандер. — Боже правый! Я до того преисполнен изумления и бурного восторга, видя вас снова целой и невредимой, что, право, едва понимаю, что говорю. Но полно, расскажите же мне обо всём, что с вами приключилось.