Chapter 18 of 28

Глава XVIII. Дань джунглей

Ранним утром следующего дня Тарзан проснулся, и первая его мысль в новом дне, как и последняя во вчерашнем, была о том удивительном письме, что таилось у него в колчане.

Он торопливо извлёк его наружу, вопреки всему надеясь, что сумеет прочесть написанное прекрасной белой девушкой накануне вечером.

С первого же взгляда его постигло горькое разочарование; никогда прежде он не жаждал ничего так, как теперь жаждал уменья истолковать послание этой златокудрой богини, что так внезапно и так нежданно вошла в его жизнь.

Что за важность, что послание предназначалось не ему? В нём выражались её мысли, а этого было довольно для Тарзана из племени обезьян.

И вот теперь его ставили в тупик странные, неуклюжие знаки, каких он никогда прежде не видывал! Мало того, они клонились в сторону, противоположную всему, что он когда-либо разбирал — будь то печатные книги или трудные каракули тех немногих писем, что попадались ему в руки.

Даже мелкие букашки чёрной книги были ему друзьями старыми и знакомыми, хотя их порядок ничего для него не значил; но эти букашки были в новинку и доселе неслыханны.

Двадцать минут он корпел над ними, как вдруг они начали принимать очертания знакомые, хоть и искажённые. Ах, да это же его старые друзья, только сильно покалеченные.

Тогда он начал разбирать то тут, то там по словечку. Сердце его подпрыгнуло от радости. Он мог это прочесть — и прочтёт.

Через полчаса дело пошло быстро, и, если не считать редкого мудрёного словца, чтение давалось ему легко, как по накатанной.

Вот что он прочёл:

ЗАПАДНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ АФРИКИ, ОКОЛО 10° ЮЖНОЙ ШИРОТЫ. (Так говорит мистер Клейтон.)

3(?) февраля 1909 года.

ДОРОГАЯ ХейЗЕЛ!

Кажется глупым писать тебе письмо, которое ты, быть может, никогда не увидишь, но я просто обязана поведать хоть кому-нибудь о наших ужасных злоключениях с тех пор, как мы отплыли из Европы на злополучном «Эрроу».

Если мы никогда не вернёмся к цивилизации, что теперь представляется более чем вероятным, эти строки послужат хотя бы кратким свидетельством событий, приведших нас к нашей окончательной судьбе, какова бы она ни была.

Как ты знаешь, предполагалось, что мы отправляемся в научную экспедицию к Конго. Считалось, что папа лелеет некую диковинную теорию о невообразимо древней цивилизации, останки которой погребены где-то в долине Конго. Но когда мы уже были в открытом море, правда вышла наружу.

Оказалось, что один старый книжный червь, державший книжную и антикварную лавку в Балтиморе, обнаружил меж листов одной весьма старинной испанской рукописи письмо, написанное в 1550 году и повествующее о приключениях команды мятежников с испанского галеона, шедшего из Испании в Южную Америку с огромным грузом сокровищ — «дублонов» и «пиастров», надо полагать, ибо звучит это до чрезвычайности загадочно и по-пиратски.

Автор письма был одним из этой команды, а письмо адресовалось его сыну, который в то самое время, когда оно писалось, был капитаном испанского торгового судна.

Много лет минуло с тех пор, как случились события, о которых говорилось в письме, и старик успел сделаться почтенным гражданином некоего захолустного испанского городка, но любовь к золоту всё ещё столь сильна была в нём, что он рискнул всем, лишь бы открыть сыну путь к обретению сказочного богатства для них обоих.

Автор рассказывал, как всего неделю спустя после отплытия из Испании команда взбунтовалась и перебила всех офицеров и матросов, что оказали ей сопротивление; но этим самым поступком они сами себя погубили, ибо не осталось никого, кто мог бы вести корабль в открытом море.

Два месяца их носило то туда, то сюда, покуда, больные и умирающие от цинги, голода и жажды, они не потерпели крушение у маленького островка.

Галеон выбросило высоко на берег, где он разбился в щепы; но прежде уцелевшие, коих оставалось лишь десять душ, успели спасти один из огромных сундуков с сокровищем.

Его они закопали высоко на острове и три года прожили там в постоянной надежде на спасение.

Один за другим они хворали и умирали, покуда не остался в живых один-единственный — тот, кто написал письмо.

Люди построили лодку из обломков галеона, но, не имея понятия о том, где находится остров, не осмеливались выйти в море.

Однако когда все, кроме него самого, умерли, ужасающее одиночество так тяжело легло на разум последнего оставшегося в живых, что он более не мог его выносить, и, предпочтя рискнуть погибнуть в открытом море, нежели сойти с ума на пустынном острове, он поднял парус в своей лодчонке после без малого года затворничества.

По счастью, он взял курс прямо на север и через неделю очутился на пути испанских торговых судов, ходивших между Вест-Индией и Испанией, и был подобран одним из этих кораблей, шедшим на родину.

История, которую он рассказал, была всего лишь историей о кораблекрушении, в котором погибли все, кроме нескольких человек, а остальные, кроме него самого, умерли, добравшись до острова. О мятеже и закопанном сундуке с сокровищем он не упомянул.

Капитан торгового судна заверил его, что, судя по месту, где его подобрали, и по ветрам, преобладавшим всю прошлую неделю, он не мог находиться ни на каком ином острове, кроме одного из островов группы Зелёного Мыса, что лежат у западного побережья Африки примерно на 16° или 17° северной широты.

Его письмо подробнейшим образом описывало остров, а равно и местонахождение сокровища, и сопровождалось самой грубой, самой уморительной старенькой картой, какую только можно вообразить; на ней деревья и скалы были помечены кривыми крестиками, указывающими точное место, где было зарыто сокровище.

Когда папа объяснил истинную цель экспедиции, у меня упало сердце, ибо я так хорошо знаю, каким мечтательным и непрактичным был всегда бедный милый папа, что испугалась, как бы его снова не одурачили; особенно когда он сказал, что заплатил за письмо и карту тысячу долларов.

К вящему моему огорчению, я узнала, что он занял ещё десять тысяч долларов у Роберта Канлера и выдал ему на эту сумму векселя.

Мистер Канлер не потребовал никакого обеспечения, а ты, дорогая, знаешь, что это будет означать для меня, если папа не сможет по ним расплатиться. О, как я презираю этого человека!

Мы все старались смотреть на вещи с лучшей стороны, но и мистер Филандер, и мистер Клейтон — он присоединился к нам в Лондоне единственно ради приключения — оба были настроены столь же скептически, как и я.

Что ж, короче говоря, мы нашли и остров, и сокровище — огромный дубовый сундук в железной оковке, завёрнутый во множество слоёв просмолённой парусины и крепкий и надёжный, точно его закопали не без малого двести лет назад.

Он был весь набит золотыми монетами и до того тяжёл, что четверо мужчин сгибались под его весом.

Эта мерзкая вещь, похоже, не приносит ничего, кроме смерти и злосчастий тем, кто имеет с нею дело, ибо через три дня после того, как мы отплыли от островов Зелёного Мыса, наша собственная команда взбунтовалась и перебила всех своих офицеров до единого.

О, это было самое ужасающее переживание, какое только можно вообразить, — я даже писать об этом не в силах.

Они собирались убить и нас, но один из них, главарь по имени Кинг, не позволил им, и тогда они пошли к югу вдоль берега, пока не нашли пустынное место с удобной гаванью, где высадились и оставили нас.

Сегодня они уплыли с сокровищем, но мистер Клейтон говорит, что их постигнет участь, схожая с участью мятежников со старинного галеона, ибо Кинг, единственный человек на борту, хоть что-то смысливший в навигации, был убит одним из матросов на берегу в тот самый день, когда мы высадились.

Как бы мне хотелось, чтобы ты познакомилась с мистером Клейтоном; он самый милейший человек, какого только можно вообразить, и, если я не ошибаюсь, он очень сильно в меня влюбился.

Он единственный сын лорда Грейстока и когда-нибудь унаследует титул и поместья. К тому же он и сам по себе богат, но то, что ему предстоит стать английским лордом, весьма меня печалит — ты знаешь, каковы всегда были мои чувства относительно американок, выходящих замуж за титулованных иностранцев. О, если бы только он был простым американским джентльменом!

Но в том нет его вины, бедняги, и во всём, кроме происхождения, он делает честь моей стране, а это самый большой комплимент, какой я умею сделать любому мужчине.

С тех пор как нас здесь высадили, у нас были самые невероятные переживания. Папа и мистер Филандер заблудились в джунглях, и за ними гнался самый настоящий лев.

Мистер Клейтон заблудился, и на него дважды нападали дикие звери. Эсмеральду и меня загнала в угол старой хижины совершенно ужасная львица-людоедка. О, это было просто «страховидно», как выразилась бы Эсмеральда.

Но самое странное во всём этом — удивительное существо, которое нас спасло. Я его не видела, но мистер Клейтон, папа и мистер Филандер видели, и они говорят, что это совершенно богоподобный белый человек, загорелый до смуглой бронзы, с силой дикого слона, ловкостью обезьяны и храбростью льва.

Он не говорит по-английски и исчезает столь же быстро и столь же таинственно, совершив какой-нибудь доблестный подвиг, будто он бесплотный дух.

А ещё у нас есть другой чудной сосед, который вывел красивыми буквами по-английски объявление и прибил его к двери своей хижины, которую мы заняли, — он предостерегает нас не уничтожать никакого его имущества и подписывается «Тарзан из племени обезьян».

Мы его ни разу не видели, хотя думаем, что он где-то поблизости, ибо один из матросов, собиравшийся выстрелить мистеру Клейтону в спину, получил в плечо копьё от чьей-то невидимой руки из джунглей.

Матросы оставили нам лишь скудный запас провизии, и потому, поскольку у нас есть один-единственный револьвер, в котором осталось всего три патрона, мы не знаем, как нам раздобыть мяса, хотя мистер Филандер говорит, что мы можем без конца жить дикими плодами и орехами, коими изобилуют джунгли.

Я очень устала, а потому отправлюсь на моё забавное травяное ложе, которое собрал для меня мистер Клейтон, но буду прибавлять к этим строкам изо дня в день, по мере того как будут случаться события.

С любовью, ДЖЕЙН ПОРТЕР.

ХейЗЕЛ СТРОНГ, БАЛТИМОР, МЭРИЛЕНД.

Тарзан ещё долго сидел в глубокой задумчивости, окончив читать письмо. Оно было полно такого множества новых и удивительных вещей, что голова у него шла кругом, покуда он силился всё это уразуметь.

Итак, они не знали, что он и есть Тарзан из племени обезьян. Он им скажет.

На своём дереве он устроил грубый навес из листьев и ветвей, под которым, укрытые от дождя, лежали немногие сокровища, принесённые из хижины. Среди них было несколько карандашей.

Он взял один и под подписью Джейн Портер написал:

Я Тарзан из племени обезьян

Он подумал, что этого будет довольно. Позже он вернёт письмо в хижину.

Что до пропитания, размышлял Тарзан, то им незачем беспокоиться — он о нём позаботится. Так он и сделал.

На следующее утро Джейн нашла своё пропавшее письмо на том самом месте, откуда оно исчезло две ночи назад. Она была озадачена; но, увидев печатные буквы под своей подписью, ощутила, как холодная, липкая дрожь пробежала у неё по спине. Она показала письмо, вернее, последний листок с подписью, Клейтону.

— И только подумать, — сказала она, — что это жуткое создание, вероятно, наблюдало за мной всё то время, пока я писала, — у-у! Меня в дрожь бросает от одной этой мысли.

— Но он, должно быть, настроен дружелюбно, — успокоил её Клейтон, — ведь он вернул ваше письмо и не попытался причинить вам вреда, и, если я не ошибаюсь, минувшей ночью он оставил у двери хижины весьма увесистый знак своей дружбы, ибо я только что нашёл там тушу дикого кабана, когда выходил.

С той поры едва ли проходил день, чтобы не появлялось его подношение — дичь или иная снедь. То был молодой олень, то изрядное количество странной, приготовленной пищи — лепёшек из кассавы, стянутых в деревне Мбонги, — то кабан, то леопард, а однажды и лев.

Тарзан находил величайшее наслаждение своей жизни в том, чтобы добывать мясо для этих чужестранцев. Ему казалось, что ни одна радость на земле не сравнится с трудами ради благополучия и защиты прекрасной белой девушки.

Когда-нибудь он отважится войти в лагерь среди бела дня и поговорит с этими людьми посредством тех маленьких букашек, что были знакомы и им, и Тарзану.

Но ему было трудно превозмочь робость дикого лесного существа, и потому день сменялся днём, а его добрые намерения так и не находили осуществления.

Люди в лагере, осмелев от привычки, забредали всё дальше и дальше в джунгли в поисках орехов и плодов.

Едва ли проходил день, чтобы профессор Портер в своей рассеянной беспечности не забредал прямо в челюсти смерти. Мистер Сэмюэл Т. Филандер, никогда не отличавшийся, как говорится, крепким здоровьем, истаял до тени от тени из-за нескончаемых тревог и умственного изнурения, проистекавших из его геркулесовых усилий уберечь профессора.

Прошёл месяц. Тарзан наконец решился навестить лагерь среди бела дня.

Было раннее послеполуденное время. Клейтон забрёл на мыс у входа в гавань, высматривая проходящие суда. Здесь у него была сложена большая куча дров, высоко наваленных и готовых к тому, чтобы быть зажжёнными как сигнал, если на дальнем горизонте покажется пароход или парус.

Профессор Портер брёл вдоль берега к югу от лагеря, а мистер Филандер шёл у самого его локтя, уговаривая повернуть назад, покуда они снова не сделались игрушкой какого-нибудь дикого зверя.

Когда остальные ушли, Джейн и Эсмеральда забрели в джунгли собирать плоды и в своих поисках уходили всё дальше и дальше от хижины.

Тарзан в молчании ждал у двери маленького домика их возвращения. Мысли его были о прекрасной белой девушке. Теперь они всегда были о ней. Он гадал, испугается ли она его, и эта мысль едва не заставила его отказаться от своего замысла.

Он всё нетерпеливее ждал её возвращения, чтобы насытить свой взор её видом, быть подле неё, быть может, коснуться её. Обезьяний человек не знал никакого бога, но он был так близок к тому, чтобы боготворить свою богиню, как только смертный человек может приблизиться к боготворению. Пока он ждал, он коротал время, выводя печатными буквами послание к ней; собирался ли он отдать его ей, он и сам не смог бы сказать, но он находил безмерное удовольствие в том, чтобы видеть свои мысли выраженными в письме, — в чём, в конце концов, он был не так уж и нецивилизован. Он написал:

Я Тарзан из племени обезьян. Я хочу тебя. Я твой. Ты моя. Мы будем жить здесь вместе, всегда, в моём доме. Я буду приносить тебе лучшие плоды, самых нежных оленей, самое отменное мясо, какое водится в джунглях. Я буду охотиться для тебя. Я величайший из бойцов джунглей. Я буду сражаться за тебя. Я самый могучий из бойцов джунглей. Ты Джейн Портер, я узнал это из твоего письма. Когда ты увидишь это, ты поймёшь, что оно для тебя и что Тарзан из племени обезьян любит тебя.

Когда, окончив послание, он стоял у двери, прямой, как молодой индеец, и ждал, до его чуткого слуха донёсся знакомый звук. То была большая обезьяна, пробиравшаяся сквозь нижние ветви леса.

Одно мгновение он напряжённо вслушивался, а потом из джунглей раздался исполненный муки крик женщины, и Тарзан из племени обезьян, уронив своё первое любовное письмо наземь, стрелой пантеры метнулся в лес.

Крик услышали и Клейтон, и профессор Портер, и мистер Филандер; спустя несколько минут они, тяжело дыша, добежали до хижины, на бегу перебрасываясь друг с другом залпом взволнованных вопросов. Один взгляд внутрь подтвердил их худшие опасения.

Джейн и Эсмеральды там не было.

Клейтон, а следом за ним и оба старика, тотчас же ринулись в джунгли, громко выкликая имя девушки. Полчаса они спотыкались о корни, пока Клейтон по чистой случайности не наткнулся на распростёртое тело Эсмеральды.

Он остановился подле неё, нащупал пульс, а потом прислушался к биению сердца. Она была жива. Он встряхнул её.

— Эсмеральда! — крикнул он ей в самое ухо. — Эсмеральда! Ради Бога, где мисс Портер? Что случилось? Эсмеральда!

Эсмеральда медленно открыла глаза. Она увидела Клейтона. Она увидела вокруг себя джунгли.

— О, Гавриил! — взвизгнула она и снова лишилась чувств.

К этому времени подоспели профессор Портер и мистер Филандер.

— Что же нам делать, мистер Клейтон? — спросил старый профессор. — Где нам искать? Не мог же Бог быть столь жесток, чтобы отнять у меня теперь мою девочку.

— Прежде всего надо привести в чувство Эсмеральду, — ответил Клейтон. — Она сможет рассказать нам, что случилось. Эсмеральда! — снова крикнул он, грубо тряся негритянку за плечо.

— О, Гавриил, я хочу умереть! — вскричала бедная женщина, не открывая, впрочем, крепко зажмуренных глаз. — Дай мне умереть, милостивый Боже, не дай мне снова увидеть это ужасное лицо.

— Полно, полно, Эсмеральда, — воскликнул Клейтон.

— Это не Господь, это мистер Клейтон. Открой глаза.

Эсмеральда повиновалась.

— О, Гавриил! Слава Богу, — сказала она.

— Где мисс Портер? Что произошло? — допытывался Клейтон.

— Разве мисс Джейн нет здесь? — вскричала Эсмеральда, садясь с поразительной для её грузности прытью. — О, Господи, теперь я вспомнила! Верно, оно её унесло, — и негритянка принялась рыдать и причитать.

— Кто её унёс? — воскликнул профессор Портер.

— Огромный великанище, весь заросший шерстью.

— Горилла, Эсмеральда? — спросил мистер Филандер, и все трое мужчин затаили дыхание, когда он облёк в слова эту чудовищную мысль.

— Я думала, что это дьявол; но, видать, это был один из тех горилефантов. Ох, бедное моё дитятко, бедная моя милочка, — и Эсмеральда снова разразилась неудержимыми рыданиями.

Клейтон тотчас же принялся искать следы, но не смог обнаружить ничего, кроме беспорядочно примятой травы вблизи хижины, а его лесная сноровка была слишком скудна, чтобы прочесть даже то, что он видел.

Весь остаток дня они рыскали по джунглям, но, когда спустилась ночь, им волей-неволей пришлось, в отчаянии и безнадёжности, отказаться от поисков, ибо они не знали даже, в каком направлении тварь унесла Джейн.

Уже давно стемнело, когда они добрались до хижины, и печальным, убитым горем был тот кружок, что молча сидел внутри крохотного строения.

Наконец профессор Портер нарушил молчание. Голос его был уже не тем голосом учёного педанта, разглагольствующего об отвлечённом и непостижимом; то был голос человека действия — решительный, но окрашенный вместе с тем нотой неизъяснимой безнадёжности и скорби, которая отозвалась ответной болью в сердце Клейтона.

— Теперь я лягу, — сказал старик, — и попытаюсь уснуть. Завтра рано, чуть только рассветёт, я возьму с собой столько провизии, сколько смогу унести, и буду продолжать поиски, пока не найду Джейн. Я не вернусь без неё.

Спутники его ответили не сразу. Каждый был погружён в свои скорбные думы, и каждый, как и сам старый профессор, знал, что означают эти последние слова: профессор Портер уже не вернётся из джунглей.

Наконец Клейтон поднялся и мягко положил руку на согбенное старческое плечо профессора Портера.

— Я, разумеется, пойду с вами, — сказал он.

— Я знал, что вы предложите это, — что вы захотите пойти, мистер Клейтон; но вы не должны. Джейн теперь уже за пределами человеческой помощи. Пусть та, что была некогда моей дорогой девочкой, не лежит одна, покинутая всеми, в этих ужасных джунглях.

— Те же лианы и листья укроют нас, те же дожди будут бить по нам; и когда дух её матери будет витать окрест, он найдёт нас вместе в смерти, как всегда находил нас вместе в жизни.

— Нет; идти могу лишь я один, ибо она была моей дочерью — всем, что оставалось мне любить на этой земле.

— Я пойду с вами, — сказал Клейтон просто.

Старик поднял взгляд, пристально всматриваясь в сильное, красивое лицо Уильяма Сесила Клейтона. Быть может, он прочёл на нём любовь, что таилась в сердце под ним, — любовь к его дочери.

В прошлом он был слишком поглощён своими учёными мыслями, чтобы обращать внимание на мелкие происшествия, на случайные слова, которые указали бы человеку более практическому, что этих молодых людей всё сильнее и сильнее влечёт друг к другу. Теперь всё это возвращалось к нему, одно за другим.

— Как вам угодно, — сказал он.

— Можете рассчитывать и на меня, — сказал мистер Филандер.

— Нет, мой дорогой старый друг, — сказал профессор Портер. — Не всем нам можно идти. Было бы жестоко и грешно оставить здесь бедную Эсмеральду одну, а трое из нас преуспеют не более, чем один.

— В этом безжалостном лесу и без того довольно мёртвых. Идёмте — попробуем немного поспать.