Chapter 13 of 28

Глава XIII. Себе подобные

На следующее утро Тарзан, разбитый и измученный ранами, полученными в схватке с Теркозом, двинулся на запад, к морскому берегу.

Шёл он очень медленно, ночуя в джунглях, и добрался до своей хижины лишь поздним утром следующего дня.

Несколько дней он почти не двигался — ровно настолько, чтобы собрать плодов и орехов, потребных для утоления голода.

За десять дней он совсем окреп; остался лишь страшный, наполовину заживший шрам, который, начинаясь над левой бровью, тянулся через темя и обрывался у правого уха. То была отметина, оставленная Теркозом, когда он сорвал с него кожу.

Пока раны затягивались, Тарзан пытался сшить накидку из шкуры Сабор, всё это время пролежавшей в хижине. Но оказалось, что шкура высохла и затвердела, как доска, а поскольку о выделке кож он не имел ни малейшего понятия, ему пришлось отказаться от заветного замысла.

Тогда он решил стащить хоть какую-нибудь одежду у одного из чернокожих деревни Мбонги, ибо Тарзан из племени обезьян положил всеми возможными способами обозначить своё восхождение над низшими тварями, а ничто не казалось ему более отличительным знаком человека, чем украшения и одежда.

С этой целью он собрал все ножные и наручные украшения, снятые им с чёрных воинов, что пали от его стремительной и бесшумной петли, и надел их все так, как видел на самих воинах.

На шее у него висела золотая цепочка, а на ней — усыпанный алмазами медальон его матери, леди Элис. За спиной покачивался колчан со стрелами на кожаном ремне через плечо — ещё одна добыча с поверженного чернокожего.

Стан его перепоясывал ремень из тонких полосок сыромятной кожи, сплетённый им самим, чтобы держать самодельные ножны, в которых висел охотничий нож отца. Длинный лук, некогда принадлежавший Кулонге, был перекинут через левое плечо.

Молодой лорд Грейсток был поистине странной и воинственной фигурой: копна чёрных волос ниспадала на спину, а надо лбом была срезана охотничьим ножом в неровную чёлку, чтобы не лезть в глаза.

Его прямая, безупречная фигура, с мускулами, какими, верно, были налиты лучшие из древнеримских гладиаторов, и в то же время с мягкими, гибкими изгибами греческого бога, с первого взгляда выдавала дивное сочетание чудовищной силы с ловкостью и стремительностью.

Тарзан из племени обезьян был живым воплощением первобытного человека — охотника, воина.

С благородной посадкой прекрасной головы на широких плечах и огнём жизни и разума в этих ясных, чистых глазах он вполне мог бы сойти за некоего полубога дикого и воинственного народа минувших времён, обитавшего в его древнем лесу.

Но обо всём этом Тарзан не думал. Его тревожило, что нет у него одежды, которая объявила бы всем обитателям джунглей, что он человек, а не обезьяна, и тяжкое сомнение нередко закрадывалось ему в душу: не суждено ли ему всё же обратиться в обезьяну?

Разве не начали пробиваться волосы на его лице? У всех обезьян морды были в шерсти, а чёрные люди, за очень немногими исключениями, вовсе не имели волос на лице.

Правда, в своих книгах он видел изображения людей с целыми зарослями волос на губе, щеках и подбородке, и всё же Тарзан боялся. Едва ли не каждый день он точил свой острый нож и скоблил, соскабливал молодую бороду, чтобы истребить этот унизительный признак обезьяньего племени.

Так он и научился бриться — грубо и болезненно, что правда, то правда, — но всё же успешно.

Когда после кровавой битвы с Теркозом он вновь ощутил себя в полной силе, Тарзан однажды утром отправился к деревне Мбонги. Он беспечно шагал по извилистой лесной тропе, вместо того чтобы пробираться по деревьям, как вдруг лицом к лицу столкнулся с чёрным воином.

Выражение изумления на дикарском лице было почти уморительным, и, прежде чем Тарзан успел снять с плеча лук, тот повернулся и пустился наутёк по тропе, тревожно выкрикивая что-то, будто предупреждая других, шедших впереди.

Тарзан бросился в погоню по деревьям и через несколько мгновений увидел людей, отчаянно спасавшихся бегством.

Их было трое, и они мчались как безумные гуськом сквозь густой подлесок.

Тарзан без труда обогнал их; они не заметили ни его бесшумного полёта над головами, ни припавшей к низкой ветви фигуры, под которой пролегала их тропа.

Тарзан пропустил первых двоих под собой, но, когда стремительно приблизился третий, безмолвная петля упала на чёрную шею. Быстрый рывок туго затянул её.

Раздался мучительный вопль жертвы, и товарищи, обернувшись, увидели, как его бьющееся тело словно по волшебству медленно возносится в густую листву деревьев.

С испуганными криками они снова повернули и ринулись вперёд, силясь спастись.

Тарзан быстро и бесшумно прикончил пленника; снял с него оружие и украшения и — о, величайшая из радостей! — красивую набедренную повязку из оленьей кожи, которую тут же нацепил на себя.

Вот теперь он был одет так, как подобает человеку. Никто уже не мог бы усомниться в его высоком происхождении. Как хотелось бы ему вернуться в племя и покрасоваться перед их завистливыми взглядами в этом дивном наряде.

Взвалив тело на плечо, он двинулся медленнее по деревьям к обнесённой частоколом деревушке, ибо ему снова нужны были стрелы.

Подобравшись совсем близко к ограде, он увидел взбудораженную толпу, обступившую двух беглецов, которые, дрожа от страха и изнеможения, едва могли поведать жуткие подробности своего приключения.

Мирандо, говорили они, шедший немного впереди, вдруг с криком бросился к ним, вопя, что за ним гонится ужасный белый и нагой воин. Все трое кинулись к деревне со всех ног.

Снова пронзительный крик смертельного ужаса, исторгнутый Мирандо, заставил их оглянуться, и тут они увидели страшнейшее зрелище: тело их спутника взлетало вверх, к деревьям, руки и ноги молотили воздух, а язык вываливался из раскрытого рта. Ни звука более он не издал, и ни единого существа не было видно подле него.

Жители деревни были доведены до страха, граничащего с паникой, но мудрый старый Мбонга напустил на себя изрядное недоверие к их рассказу и приписал всю эту выдумку испугу перед какой-нибудь настоящей опасностью.

— Вы плетёте нам эту небылицу, — сказал он, — потому что не смеете сказать правду. Не смеете признаться, что, когда лев набросился на Мирандо, вы бросили его и убежали. Вы трусы.

Едва Мбонга умолк, как громкий треск ветвей над головами заставил чёрных в новом ужасе поднять глаза. Зрелище, представшее их взорам, заставило содрогнуться даже мудрого старого Мбонгу: там, вертясь и извиваясь в воздухе, падало мёртвое тело Мирандо и с тошнотворным грохотом распласталось на земле у их ног.

Все как один чёрные пустились наутёк и не останавливались, пока последний из них не растворился в густых тенях окружавших джунглей.

Тарзан снова спустился в деревню, пополнил запас стрел и отведал приношения из пищи, которое чёрные сделали, чтобы умилостивить его гнев.

Прежде чем уйти, он отнёс тело Мирандо к воротам деревни и прислонил его к частоколу так, что мёртвое лицо словно бы выглядывало из-за края воротного столба, вглядываясь в тропу, что вела в джунгли.

Затем Тарзан вернулся — охотясь, вечно охотясь, — к хижине у берега.

Донельзя перепуганным чёрным потребовалась дюжина попыток, чтобы вновь войти в деревню мимо жуткого, ощеренного лица своего мёртвого товарища, а когда они обнаружили, что пища и стрелы исчезли, они поняли то, чего так страшились: Мирандо видел злого духа джунглей.

Теперь это казалось им единственным разумным объяснением. Умирали лишь те, кто видел этого страшного бога джунглей; ведь не правда ли, что никто из оставшихся в живых в деревне никогда его не видел? Стало быть, те, кто погиб от его руки, наверняка узрели его и поплатились за это жизнью.

Покуда они снабжали его стрелами и пищей, он не тронет их, если только они не взглянут на него, — и Мбонга повелел, чтобы вдобавок к приношению пищи выкладывалось и приношение стрел для этого Мунанго-Кивати, и с той поры так и делалось.

Если вам когда-нибудь доведётся проходить мимо той далёкой африканской деревни, вы и по сей день увидите перед крохотной крытой соломой хижиной, поставленной чуть в стороне от деревни, маленький железный горшок, а в нём — снедь, и рядом — колчан хорошо размалёванных стрел.

Когда Тарзан завидел берег, где стояла его хижина, взору его открылось странное и непривычное зрелище.

По безмятежным водам укрытой сушей бухты плыл огромный корабль, а на берег была вытащена небольшая шлюпка.

Но всего удивительнее было то, что между берегом и его хижиной сновали белые люди, такие же, как он сам.

Тарзан увидел, что во многом они походили на людей из его книжек с картинками. Он подкрался поближе по деревьям, пока не оказался прямо над ними.

Людей было десятеро — смуглые, обожжённые солнцем, злодейского вида молодцы. Сейчас они сгрудились у шлюпки и говорили громкими, гневными голосами, отчаянно размахивая руками и потрясая кулаками.

Вскоре один из них — низенький, с подлым лицом и чёрной бородой, чья наружность напомнила Тарзану Памбу, крысу, — положил руку на плечо великану, стоявшему рядом, с которым все остальные спорили и переругивались.

Коротышка указал вглубь берега, так что великану пришлось отвернуться от прочих, чтобы взглянуть в указанном направлении. И едва тот отвернулся, низкорослый мерзавец выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил великану в спину.

Здоровяк вскинул руки над головой, колени его подкосились, и без единого звука он рухнул ничком на песок — мёртвый.

Грохот выстрела — первый, какой Тарзану доводилось слышать, — исполнил его изумления, но даже этот непривычный звук не сумел вывести его здоровые нервы даже к подобию паники.

Куда сильнее его смутило поведение белых чужаков. Он сдвинул брови в глубоком раздумье. Хорошо, подумал он, что он не поддался первому порыву броситься к этим белым людям и приветствовать их как братьев.

Они, как видно, ничем не отличались от чёрных — не более цивилизованные, чем обезьяны, — не менее жестокие, чем Сабор.

Мгновение остальные стояли, глядя то на низкого мерзавца с подлым лицом, то на великана, лежавшего мёртвым на песке.

Затем один из них рассмеялся и хлопнул коротышку по спине. Разговоров и размахиваний руками было ещё много, но ссор поубавилось.

Вскоре они спустили шлюпку на воду, все попрыгали в неё и погребли к огромному кораблю, где Тарзан видел, как по палубе двигались другие фигуры.

Когда они вскарабкались на борт, Тарзан спрыгнул на землю за огромным деревом и прокрался к своей хижине, всё время держа её между собой и кораблём.

Проскользнув в дверь, он обнаружил, что всё перерыто. Его книги и карандаши валялись на полу. Оружие, щиты и прочий скудный запас сокровищ был раскидан повсюду.

Увидев, что тут натворили, он захлебнулся волной гнева, и свежий шрам на его лбу вдруг выступил ярко-багровой полосой на смуглой коже.

Он быстро подбежал к шкафу и обшарил дальний угол нижней полки. Ах! Он облегчённо вздохнул, вытащив маленькую жестяную коробку, и, открыв её, нашёл величайшие свои сокровища нетронутыми.

Фотография улыбающегося молодого человека с волевым лицом и маленькая чёрная книжка-загадка были в целости.

Что это?

Его чуткое ухо уловило слабый, но незнакомый звук.

Подбежав к окну, Тарзан взглянул в сторону бухты и увидел, что с огромного корабля спускают на воду ещё одну шлюпку, рядом с той, что уже покачивалась на волнах. Вскоре он увидел множество людей, перебиравшихся через борта большого судна и спускавшихся в шлюпки. Они возвращались всей силой.

Ещё мгновение Тарзан следил за тем, как в поджидавшие шлюпки спускают ящики и тюки, а затем, когда те отчалили от борта корабля, человек-обезьяна схватил клочок бумаги и несколько мгновений выводил на нём карандашом, покуда там не легло несколько строк крепких, ладно выведенных, почти безупречных букв.

Эту записку он приколол к двери небольшой острой щепкой. Затем, подхватив свою драгоценную жестяную коробку, стрелы и столько луков и копий, сколько мог унести, он поспешил за дверь и скрылся в лесу.

Когда обе шлюпки уткнулись в серебристый песок, на берег сошло пёстрое сборище людей.

Всего было душ около двадцати, и пятнадцать из них — грубые, разбойничьего вида матросы.

Остальные же были иного склада.

Один — пожилой человек с белыми волосами и в очках с большими ободками. Его чуть сутулые плечи облекал сидевший мешковато, но безукоризненно чистый сюртук, а блестящий шёлковый цилиндр лишь усиливал нелепость его наряда в африканских джунглях.

Вторым из отряда на берег сошёл высокий молодой человек в белом парусиновом костюме, а прямо за ним — ещё один пожилой господин с очень высоким лбом и суетливой, взбудораженной повадкой.

За ними шла грузная негритянка, разряженная в цвета, как царь Соломон. Её огромные глаза вращались в явном ужасе, устремляясь то к джунглям, то к бранящейся ватаге матросов, вытаскивавших из шлюпок тюки и ящики.

Последней из отряда сошла на берег девушка лет девятнадцати, и это молодой человек стоял на носу шлюпки, чтобы вынести её высоко на сушу, не замочив. Она подарила ему храбрую и милую улыбку благодарности, но ни слова между ними не было сказано.

В молчании отряд двинулся к хижине. Было очевидно, что каковы бы ни были их намерения, всё решилось ещё до того, как они покинули корабль; и вот они подошли к двери — матросы с ящиками и тюками, а следом пятеро тех, что были совсем иного разбора. Люди опустили свою ношу, и тут один из них заметил объявление, которое вывесил Тарзан.

— Эй, братцы! — крикнул он. — А это что такое? Час назад тут этой доски не было, или пусть меня кок съест.

Остальные столпились вокруг, вытягивая шеи через плечи передних, но так как читать умели немногие, да и то лишь с превеликим трудом, один из них наконец обратился к маленькому старичку в цилиндре и сюртуке.

— Эй, профессор, — позвал он, — выходи-ка вперёд да прочти нам эту треклятую бумагу.

Услышав это, старик неспешно подошёл туда, где стояли матросы, а за ним потянулись и прочие члены его отряда. Поправив очки, он с минуту глядел на дощечку, а потом отвернулся и побрёл прочь, бормоча себе под нос: «Весьма примечательно... весьма примечательно!»

— Эй, ты, старое ископаемое, — крикнул матрос, первым воззвавший к нему о помощи, — ты что ж, решил, будто мы хотим, чтоб ты читал эту треклятую бумагу про себя? Воротись сюда да прочти вслух, старая ты ракушка.

Старик остановился и, обернувшись, сказал:

— Ах, да, сударь мой, тысяча извинений. Крайне легкомысленно с моей стороны, да... весьма легкомысленно. Весьма примечательно... весьма примечательно!

Он снова повернулся к объявлению и прочёл его от начала до конца, и, несомненно, опять побрёл бы прочь, чтобы поразмыслить над прочитанным, если бы матрос не ухватил его грубо за воротник и не рявкнул ему в самое ухо:

— Читай вслух, старый ты болван бестолковый!

— Ах да, конечно же, конечно же, — мягко ответил профессор и, ещё раз поправив очки, прочёл вслух:

СИЕ ЕСТЬ ЖИЛИЩЕ ТАРЗАНА, УБИЙЦЫ ЗВЕРЕЙ И МНОГИХ ЧЁРНЫХ ЛЮДЕЙ. НЕ ТРОГАЙТЕ ТО, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ ТАРЗАНУ. ТАРЗАН СЛЕДИТ. ТАРЗАН ИЗ ПЛЕМЕНИ ОБЕЗЬЯН.

— Кто такой, чёрт возьми, этот Тарзан? — воскликнул матрос, что говорил прежде.

— Он, очевидно, знает английский, — сказал молодой человек.

— Но что означает «Тарзан из племени обезьян»? — воскликнула девушка.

— Не знаю, мисс Портер, — ответил молодой человек, — разве что мы наткнулись на беглую обезьяну из Лондонского зоопарка, которая вернулась в свои родные джунгли с европейским образованием. Что вы об этом думаете, профессор Портер? — добавил он, обращаясь к старику.

Профессор Архимед Кью Портер поправил очки.

— Ах да, воистину; воистину — весьма примечательно, весьма примечательно! — сказал профессор. — Однако я не в силах прибавить ничего сверх того, что мною уже замечено в разъяснение сего поистине знаменательного события, — и профессор медленно повернулся в сторону джунглей.

— Но, папа, — воскликнула девушка, — ты ведь ещё ничего о нём не сказал.

— Полно, полно, дитя моё; полно, полно, — отозвался профессор Портер ласковым и снисходительным тоном, — не забивай свою хорошенькую головку столь весомыми и мудрёными задачами, — и он снова медленно побрёл прочь, уже совсем в другую сторону, устремив взгляд на землю у себя под ногами и заложив руки за спину под развевающимися фалдами сюртука.

— Сдаётся мне, этот полоумный старый хлыщ смыслит в этом не больше нашего, — проворчал матрос с крысиным лицом.

— Придержи-ка язык, — крикнул молодой человек, бледнея от гнева при оскорбительном тоне матроса. — Вы перебили наших офицеров и ограбили нас. Мы всецело в вашей власти, но с профессором Портером и мисс Портер вы будете обходиться почтительно, не то я сверну твою мерзкую шею голыми руками — при пистолетах ты или без них, — и молодой человек шагнул так близко к матросу с крысиным лицом, что тот, хоть и носил за поясом два револьвера и нож самого зловещего вида, смущённо попятился.

— Ты, проклятый трус, — крикнул молодой человек. — Ты бы не осмелился выстрелить в человека, пока он не повернётся спиной. Да и тогда не посмеешь выстрелить в меня, — и он нарочно повернулся к матросу спиной и небрежно зашагал прочь, словно бросая ему вызов.

Рука матроса украдкой поползла к рукояти одного из револьверов; злобные глаза мстительно впились в удаляющуюся фигуру молодого англичанина. Взгляды товарищей были устремлены на него, но он всё же медлил. В душе он был ещё большим трусом, чем полагал мистер Уильям Сесил Клейтон.

Из листвы соседнего дерева за каждым движением отряда следили два зорких глаза. Тарзан видел изумление, вызванное его объявлением, и, хотя ни слова из речи этих странных людей он не понимал, их жесты и выражения лиц говорили ему о многом.

Поступок маленького матроса с крысиным лицом, убившего одного из своих товарищей, пробудил в Тарзане сильную неприязнь, и теперь, когда он увидел, как тот затевает ссору с пригожим молодым человеком, вражда его лишь усилилась.

Тарзан никогда прежде не видел, как действует огнестрельное оружие, хотя из книг кое-что о нём знал; но когда он увидел, как крысинолицый теребит рукоять револьвера, ему вспомнилась сцена, свидетелем которой он был совсем недавно, и он, естественно, ждал, что молодого человека убьют, как убили ранее в тот день рослого матроса.

И вот Тарзан приладил к луку отравленную стрелу и взял на прицел матроса с крысиным лицом, но листва была так густа, что он вскоре понял: стрелу отклонят листья или какая-нибудь тонкая ветка, — и вместо неё метнул со своего высокого насеста тяжёлое копьё.

Клейтон успел сделать всего лишь десяток шагов. Матрос с крысиным лицом наполовину вытащил револьвер; остальные матросы, замерев, наблюдали за происходящим.

Профессор Портер уже скрылся в джунглях, а следом за ним увязался суетливый Сэмюэл Ти Филандер, его секретарь и помощник.

Негритянка Эсмеральда была занята тем, что выбирала из груды тюков и ящиков возле хижины багаж своей госпожи, а мисс Портер уже отвернулась, чтобы последовать за Клейтоном, когда что-то заставило её снова обернуться к матросу.

И тут почти одновременно случились три вещи. Матрос выхватил оружие и навёл его в спину Клейтону, мисс Портер закричала, предупреждая об опасности, а длинное, окованное металлом копьё стрелой вылетело сверху и насквозь пронзило правое плечо крысинолицего.

Револьвер безобидно выстрелил в воздух, а матрос осел на землю с воплем боли и ужаса.

Клейтон обернулся и бросился назад. Матросы, сбившись в испуганную кучу, с обнажённым оружием вглядывались в джунгли. Раненый корчился и вопил на земле.

Клейтон, никем не замеченный, подобрал упавший револьвер и сунул его за пазуху, а затем присоединился к матросам, в недоумении всматривавшимся в джунгли.

— Кто бы это мог быть? — прошептала Джейн Портер, и молодой человек, обернувшись, увидел, что она стоит подле него, широко раскрыв глаза и недоумевая.

— Осмелюсь предположить, что Тарзан из племени обезьян и впрямь за нами наблюдает, — ответил он с сомнением в голосе. — Только вот кому предназначалось это копьё? Если Снайпсу, то наш обезьяний приятель — воистину друг.

— Чёрт возьми, а где же ваш отец и мистер Филандер? В тех джунглях кто-то или что-то есть, и оно вооружено, что бы это ни было. Эй! Профессор! Мистер Филандер! — крикнул молодой Клейтон. Ответа не последовало.

— Что же теперь делать, мисс Портер? — продолжал молодой человек, и лицо его омрачилось хмурой тенью тревоги и нерешительности.

— Я не могу оставить вас здесь наедине с этими головорезами, а идти со мной в джунгли вам, разумеется, никак нельзя; и всё же кто-то должен отправиться на поиски вашего отца. Он более чем склонен бесцельно забредать куда попало, не разбирая ни опасности, ни направления, а мистер Филандер лишь самую малость его практичнее. Простите мою прямоту, но здесь наши жизни висят на волоске, и когда мы вернём вашего отца, нужно будет что-то предпринять, дабы внушить ему, каким опасностям он подвергает и вас, и себя своей рассеянностью.

— Я вполне с вами согласна, — ответила девушка, — и нисколько не обижена. Милый папенька без малейшего колебания пожертвовал бы жизнью ради меня — при условии, что удастся хоть на единый миг удержать его мысли на столь пустячном предмете. Есть лишь один способ уберечь его, и это приковать его цепью к дереву. Бедный мой, он ТАК непрактичен.

— Придумал! — вдруг воскликнул Клейтон. — Вы ведь умеете обращаться с револьвером, не так ли?

— Умею. А что?

— У меня есть один. С ним вы и Эсмеральда будете в этой хижине в относительной безопасности, пока я разыскиваю вашего отца и мистера Филандера. Идёмте, позовите служанку, а я поспешу. Далеко уйти они не могли.

Джейн сделала, как он предложил, и, увидев, что дверь за ними благополучно затворилась, Клейтон повернулся к джунглям.

Кое-кто из матросов вытаскивал копьё из раненого товарища, и, подойдя, Клейтон спросил, не одолжит ли ему кто-нибудь револьвер, пока он будет искать профессора в джунглях.

Крысинолицый, обнаружив, что вовсе не умирает, вновь обрёл самообладание и, разразившись в адрес Клейтона потоком проклятий, от имени всех товарищей отказался дать молодому человеку какое бы то ни было оружие.

Этот человек, Снайпс, после того как убил их прежнего главаря, взял на себя роль вожака, и прошло так мало времени, что никто из его товарищей ещё не осмелился оспорить его власть.

Единственным ответом Клейтона было пожатие плечами, но, уходя, он подобрал копьё, которым был пронзён Снайпс, и, вооружившись этим первобытным оружием, сын нынешнего лорда Грейстока углубился в густые джунгли.

Каждые несколько минут он громко выкликал имена заблудившихся. Те, что оставались в хижине у берега, слышали, как его голос становился всё слабее и слабее, пока наконец не растворился в несметных шумах первозданного леса.

Когда профессор Архимед Кью Портер и его помощник Сэмюэл Ти Филандер, после долгих настояний последнего, наконец повернули стопы к лагерю, они были настолько безнадёжно заплутавшими в диком и запутанном лабиринте сплетённых джунглей, насколько это вообще возможно для двух человеческих существ, хотя сами о том и не подозревали.

Лишь по чистейшему капризу судьбы они направились к западному побережью Африки, а не к Занзибару на противоположной стороне чёрного континента.

Когда вскоре они вышли к берегу и не обнаружили лагеря на виду, Филандер уверился, что они находятся севернее нужного места, тогда как на самом деле они были ярдов на двести южнее его.

Ни одному из этих непрактичных теоретиков и в голову не пришло позвать погромче, авось привлекут внимание друзей. Напротив, со всей уверенностью, какую придаёт человеку дедуктивное умозаключение из ложной посылки, мистер Сэмюэл Ти Филандер крепко ухватил профессора Архимеда Кью Портера под руку и повлёк слабо противящегося старого джентльмена в сторону Кейптауна, что лежал в полутора тысячах миль к югу.

Когда Джейн и Эсмеральда очутились в безопасности за дверью хижины, первой мыслью негритянки было забаррикадировать вход изнутри. С этой мыслью она обернулась, чтобы отыскать какое-нибудь средство осуществить задуманное; но едва она увидела внутренность хижины, как с её губ сорвался вопль ужаса, и, точно перепуганное дитя, огромная женщина кинулась спрятать лицо на плече своей госпожи.

Джейн, обернувшись на крик, увидела его причину, лежащую распростёртой на полу перед ними, — побелевший человеческий скелет. Ещё один взгляд открыл второй скелет на кровати.

— В каком ужасном месте мы очутились? — пробормотала девушка, охваченная благоговейным трепетом. Но в её испуге не было паники.

Наконец, высвободившись из отчаянной хватки всё ещё вопящей Эсмеральды, Джейн пересекла комнату, чтобы заглянуть в маленькую колыбель, зная, что́ она там увидит, ещё прежде, чем крохотный скелет предстал перед ней во всей своей жалкой и трогательной хрупкости.

О какой ужасной трагедии вещали эти бедные немые кости! Девушка содрогнулась при мысли о том, что могло ожидать её и её друзей в этой злосчастной хижине, пристанище загадочных, а быть может, и враждебных существ.

Поспешно, нетерпеливо топнув маленькой ножкой, она попыталась стряхнуть с себя мрачные предчувствия и, повернувшись к Эсмеральде, велела ей унять причитания.

— Перестань, Эсмеральда, перестань сию же минуту! — воскликнула она. — Ты только всё делаешь хуже.

Она осеклась, и голос её слегка дрогнул при мысли о трёх мужчинах, на которых она полагалась в поисках защиты и которые теперь блуждали в глубинах этого страшного леса.

Вскоре девушка обнаружила, что дверь снабжена изнутри тяжёлым деревянным засовом, и после нескольких попыток объединённых усилий обеих хватило, чтобы задвинуть его на место — впервые за двадцать лет.

Затем они сели на скамью, обняв друг друга, и стали ждать.