Chapter 13 of 29

Глава XII. Пленник, облечённый властью

Когда я вошёл и отдал приветствие, Лорквас Птомель знаком велел мне приблизиться и, вперив в меня свои огромные отвратительные глаза, обратился ко мне с такими словами:

— Ты пробыл среди нас всего несколько дней, но и за это время своей доблестью снискал у нас высокое положение. И всё же, как бы там ни было, ты не из наших; ты не связан с нами верностью.

— Положение твоё необычно, — продолжал он. — Ты пленник — и всё же отдаёшь приказы, которым повинуются; ты чужак — и всё же вождь тарков; ты карлик — и всё же одним ударом кулака можешь убить могучего воина. А теперь мне доносят, что ты замышлял побег вместе с другой пленницей, иной расы; с пленницей, которая по собственному признанию наполовину верит, что ты вернулся из долины Дор. Любого из этих обвинений, если бы оно подтвердилось, хватило бы для твоей казни, но мы народ справедливый, и по возвращении в Тарк ты предстанешь перед судом, если так повелит Тал Хаджус.

— Но, — продолжал он своим свирепым гортанным голосом, — если ты сбежишь с красной девушкой, отвечать перед Тал Хаджусом придётся мне; это мне придётся держать ответ перед Тарсом Таркасом и либо доказать своё право повелевать, либо металл с моего мёртвого тела перейдёт к более достойному, ибо таков обычай тарков.

— У меня нет распри с Тарсом Таркасом; вместе мы безраздельно правим величайшей из малых общин зелёных людей; мы не желаем воевать между собою; а потому, будь ты мёртв, Джон Картер, я был бы рад. Однако лишь при двух условиях можем мы убить тебя без приказа Тал Хаджуса: в личном поединке ради самозащиты, если ты нападёшь на кого-либо из нас, либо если тебя схватят при попытке к бегству.

— Справедливости ради должен предупредить тебя, что мы лишь ждём одного из этих двух поводов, чтобы избавиться от столь тяжкой ответственности. Благополучная доставка красной девушки к Тал Хаджусу имеет величайшую важность. За тысячу лет тарки не совершали подобного захвата; она внучка величайшего из красных джеддаков, который к тому же наш злейший враг. Я всё сказал. Красная девушка твердила нам, что мы лишены мягких человеческих чувств, но мы народ справедливый и правдивый. Можешь идти.

Повернувшись, я покинул зал приёмов. Так вот оно, начало преследований Саркоджи! Я знал, что никто иной не мог быть повинен в этом доносе, столь скоро достигшем ушей Лоркваса Птомеля, и теперь я припомнил те части нашего разговора, что касались побега и моего происхождения.

Саркоджа была в ту пору старейшей и наиболее доверенной женщиной при Тарсе Таркасе. А потому она была могущественной силой за троном, ибо ни одному воину Лорквас Птомель не доверял так, как своему искуснейшему помощнику Тарсу Таркасу.

Однако вместо того чтобы выбросить из головы всякую мысль о возможном побеге, аудиенция у Лоркваса Птомеля лишь заставила меня сосредоточить на этом предмете все свои способности. Теперь, сильнее прежнего, я проникся сознанием безусловной необходимости побега — по крайней мере, ради Деи Торис, ибо я был убеждён, что в ставке Тал Хаджуса её ждёт какая-то ужасная участь.

По описанию Солы, это чудовище было воплощением, доведённым до крайности, всех веков жестокости, свирепости и звериной дикости, от которых он произошёл. Холодный, коварный, расчётливый; вдобавок, в разительном отличии от большинства своих собратьев, он был рабом той животной страсти, которую угасающая потребность в продолжении рода на их умирающей планете почти заглушила в марсианской груди.

Мысль о том, что божественная Дея Торис может попасть в лапы такого бездонного атавизма, покрывала меня холодным потом. Куда лучше приберечь в последнюю минуту дружеские пули для самих себя, как поступали те отважные женщины пограничья моей утраченной родины, что предпочитали лишить себя жизни, лишь бы не попасть в руки индейских воинов.

Пока я бродил по площади, погружённый в свои мрачные предчувствия, Тарс Таркас, выходя из зала приёмов, приблизился ко мне. Обращение его со мной ничуть не изменилось, и он приветствовал меня так, словно мы не расстались всего несколько мгновений назад.

— Где твоё жилище, Джон Картер? — спросил он.

— Я ещё не выбрал, — ответил я. — Мне казалось, лучше всего поселиться либо отдельно, либо среди прочих воинов, и я ждал случая спросить твоего совета. Ты ведь знаешь, — и я улыбнулся, — я ещё не освоился со всеми обычаями тарков.

— Идём со мной, — распорядился он, и вместе мы двинулись через площадь к зданию, которое, к моей радости, примыкало к тому, где жила Сола со своими подопечными.

— Моё жилище на первом этаже этого дома, — сказал он, — второй этаж тоже целиком занят воинами, но третий и все, что выше, пустуют; можешь выбрать любой из них.

— Мне сообщили, — продолжал он, — что ты уступил свою женщину красной пленнице. Что ж, как ты сам говорил, ваши обычаи не наши обычаи, но сражаешься ты достаточно хорошо, чтобы поступать почти как тебе угодно, а потому, если желаешь отдать свою женщину пленнице — это твоё дело; однако как вождю тебе подобает иметь тех, кто тебе служит, и по нашим обычаям ты можешь выбрать любую или всех женщин из свит тех вождей, чей металл ты ныне носишь.

Я поблагодарил его, но заверил, что прекрасно обойдусь без прислуги, разве что в деле приготовления пищи, и потому он обещал прислать мне для этого женщин, а также для ухода за моим оружием и изготовления боеприпасов, что, по его словам, было необходимо. Я заметил, что они могли бы заодно принести часть шёлков и мехов для сна, доставшихся мне как военная добыча, ибо ночи стояли холодные, а своих у меня не было.

Он обещал так и сделать и удалился. Оставшись один, я поднялся по извилистому коридору на верхние этажи в поисках подходящего жилья. Красоты прочих зданий повторялись и здесь, и, как обычно, я вскоре погрузился в обход, полный осмотра и открытий.

В конце концов я выбрал переднюю комнату на третьем этаже, потому что она приближала меня к Дее Торис, чьи покои находились на втором этаже соседнего здания, и меня осенило, что я могу устроить какое-нибудь средство сообщения, чтобы она могла подать мне знак, если ей понадобится моя помощь или моя защита.

К моей спальне примыкали купальни, гардеробные и другие спальные и жилые покои — всего около десятка комнат на этом этаже. Окна задних комнат выходили на огромный двор, образовывавший середину квадрата, что складывался из зданий, обращённых к четырём смежным улицам, и ныне отданный под содержание разных животных, принадлежавших воинам из соседних домов.

Хотя двор весь зарос жёлтой, похожей на мох растительностью, что покрывает едва ли не всю поверхность Марса, всё же многочисленные фонтаны, статуи, скамьи и подобия увитых зеленью беседок свидетельствовали о той красоте, какую этот двор являл в былые времена, когда его украшал светловолосый, смеющийся народ, изгнанный суровыми и непреложными законами мироздания не только из своих домов, но и отовсюду, оставшись лишь в смутных преданиях своих потомков.

Легко было представить пышную листву роскошной марсианской растительности, некогда наполнявшей эту картину жизнью и красками; грациозные фигуры прекрасных женщин, стройных и статных мужчин; счастливых резвящихся детей — всё солнечный свет, счастье и покой. Трудно было осознать, что их не стало; что сквозь века мрака, жестокости и невежества они канули, покуда наследственные их задатки культуры и человечности вновь не вознеслись в той окончательной смешанной расе, что ныне господствует на Марсе.

Мои размышления оборвались с появлением нескольких молодых женщин, несущих поклажу из оружия, шёлков, мехов, драгоценностей, кухонной утвари и бочонков с едой и питьём, включая немалую добычу с воздушного корабля. Всё это, оказывается, принадлежало двум убитым мною вождям, и теперь, по обычаям тарков, стало моим. По моему указанию они сложили пожитки в одной из задних комнат и удалились, лишь затем чтобы вернуться со второй ношей, которая, как они сообщили, составляла остаток моего добра. Во второй раз их сопровождали ещё десять или пятнадцать женщин и юношей, которые, как выяснилось, образовывали свиты двух вождей.

Они не были ни их семьями, ни их жёнами, ни их слугами; связь эта была особой и столь непохожей на что-либо нам известное, что описать её крайне трудно. Всё имущество у зелёных марсиан находится в общем владении общины, кроме личного оружия, украшений да шёлков и мехов для сна, принадлежащих отдельным лицам. Лишь на них можно предъявить неоспоримое право, но и их нельзя накопить больше, чем требуется для действительных нужд. Излишек человек держит лишь как хранитель, и он переходит к младшим членам общины, когда того требует необходимость.

Женщин и детей из свиты человека можно уподобить воинскому подразделению, за которое он несёт ответственность в различных отношениях: в деле обучения, дисциплины, пропитания, а также в тяготах непрестанных кочевий и нескончаемой борьбы с другими общинами и с красными марсианами. Его женщины ни в каком смысле не жёны. У зелёных марсиан нет слова, отвечающего по смыслу этому земному понятию. Их спаривание — дело исключительно общинного интереса и направляется без всякой оглядки на естественный отбор. Совет вождей каждой общины ведает этим так же непреложно, как владелец кентуккского конного завода направляет научное разведение своих скакунов ради улучшения всего поголовья.

В теории это, быть может, звучит хорошо, как оно нередко бывает с теориями, но плоды вековой этой противоестественной практики, вкупе с тем, что интерес общины к потомству ставится выше интереса матери, являют себя в холодных, жестоких созданиях и в их мрачном, безлюбовном, безрадостном существовании.

Правда, зелёные марсиане совершенно добродетельны, и мужчины, и женщины, за исключением таких выродков, как Тал Хаджус; но куда лучше более тонкое равновесие человеческих свойств, пусть даже ценой незначительной и случайной утраты целомудрия.

Убедившись, что мне волей-неволей придётся взять на себя ответственность за этих созданий, я примирился с этим и велел им подыскать жильё на верхних этажах, оставив третий этаж за собою. Одной из девушек я поручил обязанности по моей нехитрой кухне, а прочим велел вернуться к тем разнообразным занятиям, что прежде составляли их ремесло. После этого я видел их редко, да и не имел к тому желания.