Chapter 11 of 29

Глава X. Победитель и вождь

На другое утро я поднялся спозаранку. Мне была дарована немалая свобода: Сола дала мне понять, что, покуда я не пытаюсь покинуть город, я волен уходить и приходить, когда вздумается. Впрочем, она предостерегла меня против того, чтобы выходить безоружным, ибо этот город, подобно всем прочим опустелым столицам древней марсианской цивилизации, был населён огромными белыми обезьянами — теми самыми, с какими свела меня судьба на второй день моих приключений.

Предупреждая, что мне нельзя переступать границ города, Сола пояснила, что Вула всё равно этому воспрепятствует, попробуй я только уйти, и настойчиво увещевала меня не будить его свирепого нрава, пренебрегая его предостережениями, если я подойду слишком близко к запретным пределам. По природе своей, сказала она, он вернёт меня в город живым или мёртвым, стоит мне заупрямиться и пойти ему наперекор; «а лучше бы мёртвым», — прибавила она.

В то утро я выбрал для прогулки новую улицу и внезапно очутился у самого края города. Передо мною лежали невысокие холмы, рассечённые узкими, манящими ущельями. Меня влекло исследовать эту землю, что раскинулась впереди, и, как подобает потомку первопроходцев, из чьего рода я происходил, увидеть с вершин, заслонявших мне обзор, что таится за грядой окружающих холмов.

Мне подумалось также, что случай этот как нельзя лучше подходит, чтобы испытать свойства Вулы. Я был убеждён, что зверь любит меня; я видел в нём больше признаков привязанности, чем в любом другом марсианском создании, будь то человек или животное, и я не сомневался, что благодарность за дважды спасённую жизнь перевесит его верность долгу, возложенному на него жестокими и не знающими любви хозяевами.

Когда я приблизился к границе, Вула тревожно забежал вперёд и подался всем телом мне под ноги. Взгляд его был скорее молящим, нежели злобным, он не обнажал своих огромных клыков и не издавал устрашающего гортанного рыка. Лишённый дружбы и общества себе подобных, я проникся немалой нежностью к Вуле и Соле, ибо обычному земному человеку нужен какой-то выход его природным чувствам, — а потому я решил воззвать к сходному чувству в этом громадном звере, уверенный, что не буду разочарован.

Прежде я никогда не гладил и не ласкал его, но теперь опустился на землю и, обвив руками его тяжёлую шею, стал поглаживать и уговаривать его, приговаривая на недавно освоенном марсианском наречии так, как говорил бы своей собаке дома, как говорил бы с любым иным другом из числа бессловесных тварей. Отклик его на это проявление ласки был поразителен в высшей степени: он растянул свою огромную пасть во всю ширину, обнажив весь верхний ряд клыков, и сморщил морду так, что огромные глаза почти утонули в складках плоти. Если вам когда-нибудь доводилось видеть, как улыбается колли, вы можете отчасти представить себе, во что превратилась морда Вулы.

Он повалился на спину и прямо-таки катался у моих ног; вскакивал и наскакивал на меня, опрокидывая наземь тяжестью своего тела; потом извивался и вертелся вокруг меня, точно резвый щенок, подставляющий спину для желанной ласки. Я не смог устоять перед нелепостью этого зрелища и, схватившись за бока, покачивался из стороны в сторону в первом смехе, что сорвался с моих губ за многие дни; в первом, по правде говоря, с того самого утра, когда Пауэлл покидал лагерь, а его конь, давно не езженный, вдруг стремительно и нежданно взбрыкнул и сбросил его вниз головой прямо в котёл с фасолью.

Смех мой испугал Вулу, его ужимки прекратились, и он жалобно подполз ко мне, ткнувшись своей безобразной головой глубоко мне в колени; и тут я вспомнил, что означал смех на Марсе — пытку, страдание, смерть. Совладав с собою, я потрепал беднягу по голове и спине, поговорил с ним минуту-другую, а затем властным тоном приказал ему следовать за мной и, поднявшись, направился к холмам.

Между нами более не вставало вопроса о том, кто хозяин; с этой минуты Вула был моим преданным рабом, а я — его единственным и безраздельным господином. Путь до холмов занял всего несколько минут, и я не нашёл там ничего особо примечательного, что вознаградило бы меня. Множество ярких, причудливой формы диких цветов пестрело в ущельях, и с вершины первого холма я увидел, как за ним тянутся ещё холмы, уходящие к северу и поднимающиеся один хребет над другим, покуда не терялись в горах вполне почтенной величины; хотя впоследствии я узнал, что на всём Марсе лишь немногие вершины превышают четыре тысячи футов; ощущение громадности было всего лишь относительным.

Утренняя прогулка обернулась для меня событием немаловажным, ибо привела к полному взаимопониманию с Вулой, на которого Тарс Таркас полагался в деле моей охраны. Теперь я знал, что, оставаясь пленником лишь на словах, я на деле свободен, и поспешил вернуться в пределы города, покуда былые хозяева Вулы не проведали о его измене. Это приключение убедило меня никогда впредь не покидать отведённых мне пределов, пока я не буду готов уйти уже навсегда, ибо, доведись нам попасться, это непременно повлекло бы урезание моих вольностей, а вероятнее всего — и гибель Вулы.

Вернувшись на площадь, я в третий раз мельком увидел пленную девушку. Она стояла со своей стражей у входа в зал приёмов, и, когда я подошёл, окинула меня одним надменным взглядом и повернулась ко мне спиной. Жест этот был столь женственным, столь по-земному женственным, что, хотя он и уязвил мою гордость, он же и согрел мне сердце ощущением родства; отрадно было знать, что кто-то ещё на Марсе, кроме меня, наделён человеческими побуждениями цивилизованного склада, пусть даже проявление их было столь мучительным и унизительным.

Пожелай зеленая марсианка выказать неприязнь или презрение, она, по всей вероятности, сделала бы это ударом меча или движением пальца на спусковом крючке; но, поскольку чувства их по большей части атрофировались, потребовалось бы тяжкое оскорбление, чтобы пробудить в них подобные страсти. Сола, замечу кстати, была исключением; я ни разу не видел, чтобы она совершила жестокий или грубый поступок или изменила своему неизменному добросердечию и мягкости нрава. Она и в самом деле была, как выразился о ней её соплеменник, атавизмом; милым и драгоценным возвратом к прежнему типу любимого и любящего предка.

Видя, что пленница, по-видимому, была средоточием всеобщего внимания, я остановился поглядеть, что будет. Ждать пришлось недолго, ибо вскоре Лорквас Птомель со свитой вождей приблизился к зданию и, дав страже знак следовать за ним вместе с пленницей, вошёл в зал приёмов. Сознавая, что я — особа несколько привилегированная, и притом убеждённый, что воины не ведают о моих успехах в их языке, — ведь я упросил Солу хранить это в тайне под тем предлогом, что не желаю быть принуждённым говорить с мужчинами, пока в совершенстве не овладею марсианским наречием, — я рискнул попытаться войти в зал приёмов и послушать, что там происходит.

Совет расселся на корточках на ступенях помоста, а внизу перед ними стояла пленница со своими двумя стражницами. Я увидел, что одна из женщин — Саркоджа, и понял таким образом, каким образом она присутствовала на разбирательстве накануне, о результатах которого доложила прошлой ночью обитательницам нашего покоя. Обращение её с пленницей было донельзя грубым и жестоким. Держа её, она впивалась своими недоразвитыми ногтями в тело несчастной девушки или выкручивала ей руку самым болезненным образом. Когда нужно было перейти с места на место, она либо рывком дёргала её, либо толкала перед собою так, что та едва не падала. Казалось, она изливала на это беззащитное создание всю ненависть, жестокость, свирепость и злобу своих девятисот лет, за которыми стояли неисчислимые века свирепых и грубых предков.

Другая женщина была менее жестока лишь оттого, что была вовсе безразлична; будь пленница оставлена на её попечение одной — а на ночь, по счастью, так и вышло, — с ней не обошлись бы сурово, но, по той же самой причине, не удостоили бы и вовсе никакого внимания.

Когда Лорквас Птомель поднял глаза, дабы обратиться к пленнице, взгляд его упал на меня, и он повернулся к Тарсу Таркасу, бросив слово и нетерпеливый жест. Тарс Таркас что-то ответил, чего я не расслышал, но что заставило Лоркваса Птомеля улыбнуться; после чего они более не обращали на меня внимания.

— Как твоё имя? — спросил Лорквас Птомель, обращаясь к пленнице.

— Дея Торис, дочь Морса Каджака из Гелиума.

— И какова цель твоего похода? — продолжал он.

— Это была сугубо научная исследовательская экспедиция, посланная отцом моего отца, джеддаком Гелиума, дабы вновь нанести на карту воздушные течения и произвести замеры плотности атмосферы, — ответила прекрасная пленница тихим, хорошо поставленным голосом.

— Мы не были готовы к сражению, — продолжала она, — ибо шли с мирной целью, о чём свидетельствовали наши знамёна и цвета нашего судна. Труд, которым мы занимались, служил вашим интересам не менее, чем нашим, ибо вам ведь прекрасно известно, что, не будь наших трудов и плодов наших научных изысканий, на Марсе не хватило бы ни воздуха, ни воды, чтобы поддержать хоть одну человеческую жизнь. Веками мы поддерживаем запасы воздуха и воды почти на одном и том же уровне, без ощутимой убыли, и делаем это вопреки грубому и невежественному вмешательству вас, зелёных людей.

— Отчего же, о, отчего же вы не хотите научиться жить в согласии со своими собратьями? Неужели вам суждено и впредь идти сквозь века к своему окончательному вымиранию, стоя лишь чуть выше бессловесных тварей, что служат вам! Народ без письменности, без искусства, без домашнего очага, без любви; жертвы эонов чудовищной общинной идеи. Владея всем сообща, вплоть до жён и детей своих, вы пришли к тому, что не владеете сообща ничем. Вы ненавидите друг друга так же, как ненавидите всё прочее, кроме самих себя. Вернитесь на пути наших общих предков, вернитесь к свету доброты и братства. Дорога открыта перед вами, вы найдёте руки красных людей, простёртые вам на помощь. Вместе мы могли бы сделать ещё больше, чтобы возродить нашу умирающую планету. Об этом просит вас внучка величайшего и могущественнейшего из красных джеддаков. Придёте ли вы?

Лорквас Птомель и воины ещё несколько мгновений сидели, молча и пристально глядя на молодую женщину после того, как она смолкла. Что творилось у них в умах, ведать не дано никому, но что они были тронуты — в это я истинно верю, и найдись среди них хоть один человек, довольно сильный, чтобы восстать над обычаем, эта минута ознаменовала бы для Марса начало новой и великой эпохи.

Я увидел, как Тарс Таркас поднялся, чтобы говорить, и на лице его было такое выражение, какого я никогда прежде не видывал на лике зелёного марсианского воина. Оно свидетельствовало о внутренней и жестокой борьбе с самим собою, с наследственностью, с вековым обычаем, и когда он открыл рот, чтобы заговорить, нечто почти благостное, почти доброе на миг озарило его свирепый и грозный облик.

Каким бы значительным словам ни суждено было сорваться с его губ, они так и не были произнесены, ибо как раз в это мгновение молодой воин, очевидно, почуявший, куда клонятся мысли старших, спрыгнул со ступеней помоста и, нанеся хрупкой пленнице мощный удар по лицу, от которого она рухнула на пол, поставил ногу на её распростёртое тело и, обернувшись к собравшемуся совету, разразился раскатами мерзкого, безрадостного хохота.

На миг мне показалось, что Тарс Таркас сразит его наповал, да и вид Лоркваса Птомеля не предвещал этому скоту ничего доброго, но порыв миновал, прежнее их естество вновь взяло верх, и они улыбнулись. Знаменательно, однако, что вслух они не рассмеялись, ибо поступок этого скота являл собою уморительнейшую остроту согласно тем правилам, что управляют зелёным марсианским чувством юмора.

То, что мне понадобились долгие минуты, дабы записать часть происходившего в тот миг, когда обрушился этот удар, вовсе не значит, что я столько же времени оставался бездеятельным. Думаю, я, должно быть, отчасти предчувствовал, что должно произойти, ибо теперь сознаю, что уже пригнулся, точно для прыжка, когда увидел, как удар нацелен на её прекрасное, обращённое вверх, молящее лицо, и прежде чем рука опустилась, я был уже на середине зала.

Едва его омерзительный хохот прогремел единожды, как я был уже на нём. Скот был двенадцати футов ростом и вооружён до зубов, но, полагаю, в неистовой ярости своей я мог бы расправиться со всеми, кто был в зале. Взметнувшись вверх, я ударил его прямо в лицо, когда он обернулся на мой предостерегающий крик, а затем, когда он выхватил свой короткий меч, я обнажил свой и вновь вскочил ему на грудь, зацепив одной ногой за рукоять его пистолета и ухватившись левой рукой за один из его громадных клыков, меж тем как я наносил удар за ударом по его исполинской груди.

Он не мог с пользой применить свой короткий меч, ибо я был слишком близко к нему, не мог он и выхватить пистолет, что попытался было сделать в прямое нарушение марсианского обычая, гласящего, что сражаться с собратом-воином в единоборстве дозволено лишь тем оружием, каким на тебя напали. По правде говоря, он не мог ничего, кроме как предпринимать дикие и тщетные попытки сбросить меня. При всей своей громадной туше он был едва ли сильнее меня, если вообще сильнее, и минуты через две, не более, он рухнул, окровавленный и бездыханный, на пол.

Дея Торис приподнялась на локте и следила за схваткой широко раскрытыми, застывшими глазами. Встав на ноги, я поднял её на руки и отнёс к одной из скамей у стены зала.

И снова ни один марсианин мне не помешал, и, оторвав лоскут шёлка от своего плаща, я попытался остановить кровь, струившуюся у неё из ноздрей. Вскоре мне это удалось, ибо повреждения её оказались немногим серьёзнее обычного носового кровотечения, и, когда она смогла говорить, она положила руку мне на плечо и, глядя мне прямо в глаза, сказала:

— Зачем ты это сделал? Ты, кто отказал мне даже в дружеском внимании в первый час моей беды! А теперь рискуешь жизнью и убиваешь одного из своих сородичей ради меня. Я не могу понять. Что ты за странный человек, если водишься с зелёными людьми, хотя обличьем принадлежишь к моему народу, а кожа твоя лишь немногим темнее, чем у белой обезьяны? Скажи мне, ты человек или нечто большее, чем человек?

— Это странная история, — ответил я, — слишком долгая, чтобы пытаться поведать её сейчас, и настолько сомнительная даже для меня самого, что я едва ли смею надеяться, будто другие ей поверят. Пока же довольно того, что я твой друг и, насколько позволят наши тюремщики, твой защитник и твой слуга.

— Значит, ты тоже пленник? Но зачем тогда это оружие и знаки таркианского вождя? Как твоё имя? Где твоя страна?

— Да, Дея Торис, я тоже пленник; имя моё Джон Картер, и я называю своей родиной Виргинию, один из Соединённых Штатов Америки на Земле; но почему мне дозволено носить оружие, я не знаю, да и не подозревал, что мои знаки — это знаки вождя.

В этот миг нас прервало приближение одного из воинов, несущего оружие, снаряжение и украшения, и в одно мгновение ответ на один из её вопросов был получен, а загадка для меня разрешилась. Я увидел, что тело моего убитого противника было обобрано, и в грозной, но почтительной повадке воина, принёсшего мне эти трофеи убийства, я распознал то же обхождение, что выказал и другой, доставивший мне моё первоначальное снаряжение, и лишь теперь я впервые понял, что удар мой, нанесённый в первой моей схватке в зале приёмов, повлёк за собой смерть моего врага.

Причина всего отношения ко мне сделалась теперь очевидной; я, так сказать, заслужил свои шпоры, и по той грубой справедливости, что всегда отличает марсианские деяния и что, среди прочего, заставила меня назвать эту планету планетой парадоксов, мне были оказаны почести, подобающие победителю: снаряжение и положение убитого мною человека. Поистине, я был марсианским вождём, и это, как я узнал позже, и было причиной моей великой свободы и моей неприкосновенности в зале приёмов.

Когда я обернулся, чтобы принять пожитки убитого воина, я заметил, что Тарс Таркас и несколько других протиснулись к нам, и глаза первого остановились на мне с самым насмешливым выражением. Наконец он обратился ко мне:

— Ты весьма бойко говоришь на языке Барсума для того, кто ещё несколько дней назад был для нас глух и нем. Где ты выучил его, Джон Картер?

— В том повинен ты сам, Тарс Таркас, — ответил я, — ибо ты приставил ко мне наставницу редкостных способностей; за своё учение я должен благодарить Солу.

— Она справилась хорошо, — ответил он, — но твоё образование в иных отношениях нуждается в изрядной шлифовке. Знаешь ли ты, во что обошлась бы тебе твоя небывалая дерзость, не сумей ты убить хоть одного из двух вождей, чьи знаки ты ныне носишь?

— Полагаю, что тот, кого я не сумел бы убить, убил бы меня, — ответил я, улыбаясь.

— Нет, ты ошибаешься. Лишь в крайнем случае самозащиты марсианский воин убьёт пленника; мы предпочитаем беречь их для иных целей. — И лицо его говорило о таких возможностях, на которых не хотелось задерживаться мыслью.

— Но одно лишь может спасти тебя теперь, — продолжал он. — Если в признание твоей необычайной доблести, свирепости и удали Тал Хаджус сочтёт тебя достойным служить ему, ты можешь быть принят в общину и стать полноправным таркианином. Пока же мы не достигнем ставки Тала Хаджуса, воля Лорквас Птомеля такова, чтобы тебе оказывалось уважение, заслуженное твоими деяниями. Мы будем обращаться с тобой как с таркианским вождём, но ты не должен забывать, что каждый вождь, стоящий выше тебя, отвечает за твою целую и невредимую доставку к нашему могущественному и наисвирепейшему властителю. Я всё сказал.

— Я слышу тебя, Тарс Таркас, — ответил я. — Как тебе известно, я не с Барсума; ваши обычаи — не мои обычаи, и впредь я могу поступать лишь так, как поступал доселе, по велению собственной совести и по меркам моего собственного народа. Если вы оставите меня в покое, я уйду с миром, но если нет — пусть каждый из барсумцев, с кем мне придётся иметь дело, либо чтит мои права чужестранца среди вас, либо пеняет на последствия, какие бы ни выпали. В одном будем твёрдо уверены: каковы бы ни были ваши окончательные намерения касательно этой несчастной юной девы, всякий, кто вздумает нанести ей обиду или оскорбление в будущем, должен рассчитывать на полный отчёт передо мной. Я понимаю, что вы презираете всякое чувство великодушия и доброты, но я — нет, и я могу убедить любого из ваших доблестнейших воинов, что эти качества вполне уживаются с умением сражаться.

Обыкновенно я не склонен к длинным речам и никогда прежде не опускался до высокопарности, но я угадал ту ноту, что найдёт отклик в груди зелёных марсиан, и не ошибся, ибо моя тирада, очевидно, произвела на них глубокое впечатление, и их отношение ко мне сделалось после этого ещё почтительнее.

Сам Тарс Таркас, казалось, остался доволен моим ответом, но единственное его замечание было более или менее загадочным: «А ведь я, кажется, знаю Тала Хаджуса, джеддака Тарка».

Теперь я обратил всё своё внимание на Дею Торис и, помогая ей подняться на ноги, повернулся вместе с нею к выходу, не удостоив вниманием ни круживших над нею гарпий-стражниц, ни вопрошающих взглядов вождей. Разве не был я теперь тоже вождём? Что ж, тогда я приму на себя и обязанности вождя. Нас не тронули, и так Дея Торис, принцесса Гелиума, и Джон Картер, дворянин из Виргинии, сопровождаемые верным Вулой, в полном безмолвии покинули зал приёмов Лорквас Птомеля, джеда среди тарков Барсума.