Chapter 9 of 12

Молот Господень

Маленькая деревушка Боэн-Бикон угнездилась на холме таком крутом, что высокий шпиль её церкви казался всего лишь вершиной небольшой горы. У подножия церкви стояла кузница, вечно багровая от огня и вечно заваленная молотами и обрезками железа; напротив неё, за грубым перекрестьем мощёных тропинок, помещался «Синий вепрь» — единственный в этих местах трактир. Как раз на этом перекрёстке, в час, когда занимался свинцово-серебристый рассвет, встретились на улице и заговорили двое братьев; хотя один только начинал день, а другой его заканчивал. Достопочтенный преподобный Уилфред Боэн был весьма набожен и направлялся к суровым утренним упражнениям в молитве и созерцании. Достопочтенный полковник Норман Боэн, его старший брат, набожен отнюдь не был и сидел в вечернем костюме на скамье перед «Синим вепрем», допивая нечто, что философски настроенный наблюдатель волен был счесть как за последний его бокал во вторник, так и за первый в среду. Полковник был неразборчив.

Боэны принадлежали к тем весьма немногим аристократическим родам, что и вправду восходили к Средневековью, и их знамя действительно повидало Палестину. Но было бы большим заблуждением полагать, будто такие семейства высоко чтут рыцарские традиции. Мало кто, кроме бедняков, хранит традиции. Аристократы живут не традициями, а модой. При королеве Анне Боэны были буянами-«мохоками», при королеве Виктории — щёголями-«мэшерами». Но, как и не один из по-настоящему древних родов, за последние два столетия они выродились в заурядных пьяниц и франтоватых дегенератов, покуда не поползли даже слухи о безумии. Право же, было что-то нечеловеческое в этой волчьей погоне полковника за наслаждениями, а его неизменное упорство не возвращаться домой до утра отдавало жуткой ясностью бессонницы. Он был высоким, породистым животным, уже в летах, но с волосами всё ещё поразительно жёлтыми. Он показался бы просто белокурым и львиноподобным, если бы синие его глаза не сидели так глубоко, что казались чёрными. Они были посажены чуть слишком близко друг к другу. У него были очень длинные жёлтые усы; по обе стороны от них тянулась складка, борозда от ноздри к челюсти, так что лицо его словно рассекала усмешка. Поверх вечернего платья на нём был странный бледно-жёлтый сюртук, походивший скорее на лёгкий халат, нежели на пальто, а на затылке торчала диковинная широкополая шляпа ярко-зелёного цвета — очевидно, какая-то восточная безделица, схваченная наугад. Он гордился тем, что появлялся в столь несуразных нарядах, — гордился тем, что всегда умел придать им вид уместный.

Его брат, викарий, тоже был жёлтоволос и изящен, но застёгнут до подбородка в чёрное, а лицо его было чисто выбрито, породисто и чуть нервно. Казалось, он живёт единственно ради своей веры; однако находились люди (в первую очередь кузнец-пресвитерианин), утверждавшие, что это скорее любовь к готической архитектуре, нежели к Богу, и что его блуждания по церкви наподобие призрака — лишь иной, более чистый оборот той почти болезненной жажды красоты, которая гнала его брата к вину и женщинам. Обвинение это было сомнительным, тогда как деятельное благочестие этого человека сомнению не подлежало. По правде, обвинение было большей частью невежественным непониманием любви к уединению и тайной молитве и основывалось на том, что его нередко заставали коленопреклонённым не перед алтарём, а в самых причудливых местах — в криптах, на галерее или даже на колокольне. В ту минуту он как раз собирался войти в церковь через двор кузницы, но остановился и слегка нахмурился, заметив, что запавшие глаза брата уставились в ту же сторону. Предположение, будто полковника занимает церковь, он отбросил, не тратя на него догадок. Оставалась одна кузница, и хотя кузнец был пуританином и вовсе не из его паствы, до Уилфреда Боэна доходили кое-какие пересуды о красивой и довольно известной жене кузнеца. Он метнул подозрительный взгляд через сарай, и полковник, посмеиваясь, поднялся, чтобы заговорить с ним.

— Доброе утро, Уилфред, — сказал он. — Как подобает доброму помещику, я неусыпно бодрствую над своими людьми. Иду вот навестить кузнеца.

Уилфред опустил глаза и произнёс:

— Кузнеца нет дома. Он в Гринфорде.

— Знаю, — ответил тот с беззвучным смехом, — потому-то я его и навещаю.

— Норман, — сказал священник, глядя на камешек на дороге, — ты никогда не боишься грома небесного?

— Что ты хочешь сказать? — спросил полковник. — Твоё увлечение — метеорология?

— Я хочу сказать, — проговорил Уилфред, не поднимая глаз, — ты никогда не думаешь, что Бог может поразить тебя прямо на улице?

— Прошу прощения, — сказал полковник, — вижу, твоё увлечение — фольклор.

— Знаю, что твоё увлечение — богохульство, — отпарировал набожный человек, задетый за единственное живое место своей натуры. — Но если ты не боишься Бога, у тебя есть все основания бояться человека.

Старший вежливо поднял брови.

— Бояться человека? — переспросил он.

— Барнс-кузнец — самый рослый и сильный человек на сорок миль в округе, — сурово сказал священник. — Я знаю, что ты не трус и не слабак, но он способен перебросить тебя через стену.

Это попало в цель, ибо было правдой, и хмурая складка у рта и ноздрей потемнела и углубилась. С минуту он стоял, с тяжёлой усмешкой на лице. Но в тот же миг полковник Боэн вернул себе прежнее жестокое добродушие и рассмеялся, обнажив под жёлтыми усами два передних, точно у пса, зуба.

— В таком случае, милый мой Уилфред, — сказал он совершенно беспечно, — последнему из Боэнов было благоразумно выйти хоть отчасти в доспехах.

И он снял странную круглую шляпу, обтянутую зелёным, показав, что изнутри она подбита сталью. Уилфред и вправду узнал в ней лёгкий японский или китайский шлем, сорванный с трофейной стойки, что висела в старом фамильном зале.

— Первая шляпа, что попалась под руку, — небрежно пояснил брат. — Всегда — ближайшая шляпа и ближайшая женщина.

— Кузнец в Гринфорде, — тихо сказал Уилфред, — когда он вернётся, неизвестно.

И с этими словами он повернулся и вошёл в церковь с опущенной головой, крестясь, как человек, желающий избавиться от нечистого духа. Ему не терпелось забыть эту низость в прохладном сумраке высоких готических сводов; но в то утро было ему суждено, чтобы весь размеренный круг его благочестивых упражнений то и дело прерывался мелкими потрясениями. Когда он вошёл в церковь, до сих пор всегда пустовавшую в этот час, коленопреклонённая фигура поспешно поднялась на ноги и двинулась к яркому дневному свету дверного проёма. Увидев её, викарий замер от изумления. Ибо ранним богомольцем оказался не кто иной, как деревенский дурачок, племянник кузнеца, — человек, которому не было и не могло быть дела ни до церкви, ни до чего бы то ни было ещё. Его всегда звали Полоумный Джо, и, казалось, иного имени у него не было; это был тёмный, крепкий, сутулый парень с тяжёлым белым лицом, тёмными прямыми волосами и вечно разинутым ртом. Когда он проходил мимо священника, его телячье лицо не выдало ни намёка на то, что он делал или о чём думал. Никогда прежде не замечали, чтобы он молился. Какие же молитвы творил он теперь? Молитвы, уж верно, необыкновенные.

Уилфред Боэн стоял, прикованный к месту, ровно столько, чтобы увидеть, как дурачок вышел на солнечный свет и как его беспутный брат окликнул его с этакой дядюшкиной шутливостью. Последнее, что он увидел, — полковник швырял пенни в разинутый рот Джо с сосредоточенным видом человека, старающегося попасть в цель.

Эта отвратительная, залитая солнцем картина земной глупости и жестокости окончательно погнала аскета к молитвам об очищении и новых помыслах. Он поднялся на скамью на галерее, оказавшись под цветным окном, которое любил и которое всегда усмиряло его дух, — синим окном с ангелом, несущим лилии. Там он стал меньше думать о слабоумном с его мертвенным лицом и рыбьим ртом. Он стал меньше думать о своём порочном брате, что расхаживал, точно тощий лев в его страшном голоде. Он погружался всё глубже и глубже в эти холодные, сладкие тона серебряных цветов и сапфирового неба.

Здесь, полчаса спустя, его отыскал Гиббс, деревенский сапожник, которого послали за ним в изрядной спешке. Он проворно поднялся на ноги, ибо знал, что не пустяк заставил Гиббса явиться в подобное место. Сапожник, как во многих деревнях, был безбожником, и его появление в церкви было чуть более необычайным, чем появление Полоумного Джо. Это было утро богословских загадок.

— Что случилось? — спросил Уилфред Боэн довольно сухо, но протягивая дрожащую руку за шляпой.

Безбожник заговорил тоном, который для него был на удивление почтительным и даже, если угодно, хрипло-сочувственным.

— Вы уж простите меня, сэр, — сказал он сиплым шёпотом, — но мы сочли, что негоже вам сразу не сообщить. Боюсь, случилось нечто ужасное, сэр. Боюсь, ваш брат…

Уилфред стиснул хрупкие руки.

— Что за дьявольщину он опять учинил? — вскричал он в невольном порыве.

— Да что вы, сэр, — сказал сапожник, кашлянув, — боюсь, что ничего он не учинил и уже не учинит. Боюсь, ему конец. Вам бы и вправду лучше спуститься, сэр.

Викарий последовал за сапожником вниз по короткой винтовой лестнице, которая вывела их к выходу, расположенному несколько выше улицы. Боэн окинул трагедию единым взглядом — она распласталась под ним, точно на чертеже. Во дворе кузницы стояли пятеро или шестеро мужчин, большей частью в чёрном, один — в мундире инспектора. Среди них были доктор, пресвитерианский пастор и священник из римско-католической часовни, к которой принадлежала жена кузнеца. Последний как раз что-то очень быстро говорил ей вполголоса, покуда она, великолепная женщина с рыжевато-золотыми волосами, слепо рыдала на скамье. Между этими двумя группами, чуть в стороне от главной груды молотов, лежал человек в вечернем платье, распластанный ничком, раскинув руки. С высоты Уилфред мог бы поручиться за каждую подробность его одеяния и облика, вплоть до фамильных перстней Боэнов на пальцах; но череп был лишь безобразным пятном, точно звезда из черноты и крови.

Уилфред Боэн бросил один-единственный взгляд и сбежал по ступеням во двор. Доктор, домашний врач семьи, отдал ему поклон, но он едва обратил на это внимание. Он смог лишь пролепетать:

— Мой брат мёртв. Что это значит? Что за чудовищная тайна?

Настало горестное молчание; а затем сапожник, самый прямодушный из присутствующих, ответил:

— Ужаса тут вдоволь, сэр, — сказал он, — а вот тайны немного.

— Что вы хотите сказать? — спросил Уилфред с побелевшим лицом.

— Дело яснее ясного, — ответил Гиббс. — На сорок миль в округе есть лишь один человек, способный нанести такой удар, и он же — тот, у кого было для этого больше всего причин.

— Не следует ничего предрешать, — вставил доктор, высокий, черноборо­дый мужчина, довольно нервно, — но в моей власти подтвердить то, что говорит мистер Гиббс о характере удара, сэр; это невероятный удар. Мистер Гиббс говорит, что во всей округе лишь один человек мог его нанести. Я же сказал бы, что этого не мог бы сделать никто.

Дрожь суеверного ужаса пробежала по тщедушной фигуре викария.

— Я едва ли понимаю, — проговорил он.

— Мистер Боэн, — сказал доктор вполголоса, — метафоры буквально изменяют мне. Сказать, что череп раскололся, как яичная скорлупа, — значит ничего не сказать. Осколки кости вошли в тело и в землю, точно пули в глиняную стену. Это была рука великана.

Он на миг умолк, мрачно глядя сквозь очки; затем прибавил:

— У этого дела есть одно преимущество — оно одним ударом снимает подозрение с большинства людей. Если бы вас, или меня, или любого нормально сложённого человека в этой стране обвинили в этом преступлении, нас оправдали бы так же, как оправдали бы младенца, обвинённого в краже колонны Нельсона.

— Вот и я о том же, — упрямо повторил сапожник. — Есть лишь один человек, который мог это сделать, и он же тот, кто это сделал бы. Где Симеон Барнс, кузнец?

— Он в Гринфорде, — запинаясь, сказал викарий.

— Скорее уж во Франции, — пробормотал сапожник.

— Нет, он ни в том, ни в другом месте, — произнёс тихий и бесцветный голос, принадлежавший маленькому католическому священнику, присоединившемуся к группе. — По правде говоря, он в эту самую минуту поднимается по дороге.

Маленький священник был не из тех, на кого приятно смотреть: у него были жёсткие каштановые волосы и круглое, невозмутимое лицо. Но будь он даже прекрасен, как Аполлон, в ту минуту никто бы на него и не взглянул. Все обернулись и вгляделись в тропинку, вьющуюся по равнине внизу, по которой и в самом деле шагал своим огромным шагом, с молотом на плече, кузнец Симеон. Это был костлявый исполин с глубоко посаженными, тёмными, зловещими глазами и тёмной бородой на подбородке. Он шёл и спокойно беседовал с двумя другими людьми; и хотя весёлым его назвать было нельзя, держался он совершенно непринуждённо.

— Боже мой! — вскричал сапожник-безбожник. — Да ведь вот и молот, которым он это сделал.

— Нет, — сказал инспектор, человек рассудительного вида с рыжеватыми усами, заговорив впервые. — Молот, которым он это сделал, вон там, у церковной стены. Мы оставили и его, и тело в точности, как они есть.

Все оглянулись, и низенький священник прошёл через двор и молча посмотрел вниз, на орудие, лежавшее на земле. Это был один из самых маленьких и лёгких молотов, и среди прочих он не бросился бы в глаза; но на его железном крае были кровь и жёлтые волосы.

После паузы низенький священник заговорил, не поднимая глаз, и в его глухом голосе появилась новая нотка.

— Мистер Гиббс был не вполне прав, — сказал он, — утверждая, что тайны здесь нет. Есть по меньшей мере тайна того, зачем столь крупному человеку понадобилось наносить столь мощный удар столь малым молотом.

— Ах, да бросьте вы это, — вскричал Гиббс в лихорадочном волнении. — Что нам делать с Симеоном Барнсом?

— Оставьте его в покое, — спокойно сказал священник. — Он сам сюда идёт. Я знаю тех двоих, что с ним. Это очень славные ребята из Гринфорда, и пришли они сюда по делам пресвитерианской часовни.

Не успел он договорить, как из-за угла церкви показался высокий кузнец и широким шагом вошёл в свой двор. Тут он замер как вкопанный, и молот выпал у него из руки. Инспектор, всё это время хранивший непроницаемую благопристойность, немедленно подошёл к нему.

— Я не стану спрашивать вас, мистер Барнс, — сказал он, — известно ли вам что-либо о случившемся здесь. Вы не обязаны говорить. Надеюсь, что вам ничего не известно и что вы сумеете это доказать. Но я обязан соблюсти форму и арестовать вас именем короля за убийство полковника Нормана Боэна.

— Вы не обязаны ничего говорить, — вставил сапожник с угодливым волнением. — Пусть докажут всё до последнего. Они ещё не доказали, что это полковник Боэн, — с этакой-то размозжённой головой.

— Это не пройдёт, — сказал доктор в сторону, обращаясь к священнику. — Это уж из детективных романов. Я был у полковника лечащим врачом и знал его тело лучше, чем он сам. Руки у него были прекрасные, но весьма своеобразные. Второй и третий пальцы были одинаковой длины. О нет, это полковник, и никаких сомнений.

Когда он бросил взгляд на распростёртый на земле труп с размозжённым черепом, железные глаза недвижимого кузнеца проследили за ним и тоже остановились там.

— Так полковник Боэн мёртв? — произнёс кузнец совершенно спокойно. — Значит, он проклят.

— Не говорите ничего! О, не говорите ничего! — вскричал сапожник-атеист, приплясывая в упоении восторга перед английской правовой системой. Ибо нет большего законника, чем добрый вольнодумец.

Кузнец обернулся к нему через плечо, и на лице его было величавое выражение фанатика.

— Вам, безбожникам, впору вилять, как лисам, оттого что мирской закон вам благоволит, — сказал он, — но Господь хранит своих в горсти Своей, как вы нынче же и увидите.

Затем он указал на полковника и сказал:

— Когда издох этот пёс в грехах своих?

— Выбирайте выражения, — сказал доктор.

— Пусть Библия выбирает выражения, тогда и я стану выбирать. Когда он умер?

— Я видел его живым сегодня в шесть утра, — запинаясь, проговорил Уилфред Боэн.

— Господь милостив, — сказал кузнец. — Господин инспектор, я нисколько не возражаю против ареста. Это вам, пожалуй, стоит возражать против того, чтобы меня арестовывать. Мне-то что — я покину суд без единого пятна на моей чести. А вот вы, чего доброго, покинете суд с изрядным ударом по своей карьере.

Дюжий инспектор впервые посмотрел на кузнеца оживившимся взглядом; как, впрочем, и все прочие, кроме низенького странного священника, всё ещё разглядывавшего маленький молоток, нанёсший страшный удар.

— Возле этой кузницы стоят двое, — продолжал кузнец с грузной ясностью, — почтенные торговцы из Гринфорда, которых все вы знаете; они присягнут, что видели меня с полуночи и до рассвета, да и долго после, в комитетской нашей Миссии Возрождения, что заседает всю ночь напролёт, — так споро мы спасаем души. В самом Гринфорде два десятка человек присягнут за меня на всё это время. Будь я язычником, господин инспектор, я бы позволил вам самому шагнуть к своей погибели. Но как христианин я чувствую себя обязанным дать вам ваш шанс и спрашиваю: угодно ли вам выслушать моё алиби сейчас или в суде?

Инспектор впервые как будто смутился и сказал:

— Разумеется, я был бы рад полностью снять с вас подозрения сейчас же.

Кузнец вышел со своего двора тем же длинным и вольным шагом и вернулся к двум своим друзьям из Гринфорда, которые и в самом деле были друзьями чуть ли не всем присутствующим. Каждый из них произнёс несколько слов, усомниться в которых никому и в голову не пришло. Когда они договорили, невиновность Симеона встала твёрдо и незыблемо, как высившаяся над ними громада церкви.

На собравшихся пало одно из тех молчаний, что удивительнее и невыносимее всяких речей. Отчаянно, лишь бы завязать разговор, викарий сказал католическому священнику:

— Вас, я вижу, очень занимает этот молоток, отец Браун.

— Да, занимает, — ответил отец Браун. — Отчего он такой маленький?

Доктор резко повернулся к нему.

— Ей-богу, верно! — воскликнул он. — Кто станет брать маленький молоток, когда кругом валяется десяток больших?

Затем он понизил голос и сказал викарию на ухо:

— Только такой, кому не поднять большого молота. Тут дело не в силе и не в отваге, что у мужчин, что у женщин. Тут дело в подъёмной силе плеч. Дерзкая женщина совершила бы лёгким молотком хоть десять убийств и глазом не моргнула бы. А тяжёлым ей и жука не убить.

Уилфред Боэн смотрел на него с каким-то заворожённым ужасом, а отец Браун слушал, чуть склонив голову набок, с неподдельным интересом и вниманием. Доктор продолжал с ещё более шипящим напором:

— Отчего эти олухи вечно полагают, что любовника жены ненавидит один лишь муж? В девяти случаях из десяти сильнее всех любовника жены ненавидит сама жена. Кто знает, какую наглость или какое вероломство он ей выказал… да вон, поглядите!

Он сделал мимолётный жест в сторону рыжеволосой женщины на скамье. Она наконец подняла голову, и слёзы высыхали на её прекрасном лице. Но глаза её были прикованы к трупу с электрическим блеском, в котором сквозило нечто безумное.

Преподобный Уилфред Боэн сделал вялый жест, будто отмахиваясь от всякого желания знать что-либо; но отец Браун, стряхивая с рукава занесённый из горна пепел, заговорил в своей равнодушной манере.

— Вы точь-в-точь как многие врачи, — сказал он. — Ваша наука о душе и впрямь наводит на мысли. А вот наука о теле у вас совершенно несостоятельна. Согласен, что женщина желает убить соучастника куда сильнее, чем истец. Согласен и с тем, что женщина всегда возьмёт маленький молоток вместо большого. Но затруднение тут в физической невозможности. Ни одна женщина на свете не смогла бы вот так расплющить человеку череп. — Затем, помолчав, он задумчиво прибавил: — Эти люди не уразумели всего до конца. На нём ведь был железный шлем, и удар разнёс его вдребезги, как битое стекло. Взгляните на эту женщину. Взгляните на её руки.

Молчание вновь сковало всех, а затем доктор сказал довольно угрюмо:

— Что ж, может, я и ошибаюсь; возражения найдутся ко всему. Но я стою на своём в главном. Никто, кроме идиота, не взял бы этот маленький молоток, если бы мог взять большой.

При этих словах худые, дрожащие руки Уилфреда Боэна взметнулись к голове и, казалось, вцепились в его редкие жёлтые волосы. Через миг они опустились, и он вскричал:

— Вот это самое слово мне и было нужно; вы его произнесли.

Затем он продолжал, овладевая своим смятением:

— Вы сказали: «Никто, кроме идиота, не взял бы маленький молоток».

— Да, — сказал доктор. — И что же?

— А то, — сказал викарий, — что никто, кроме идиота, его и не брал.

Остальные уставились на него взглядами, застывшими и прикованными, а он продолжал в лихорадочном, почти женском волнении:

— Я священник, — воскликнул он нетвёрдым голосом, — а священнику не подобает проливать кровь. Я… я хочу сказать, что ему не подобает никого возводить на виселицу. И я благодарю Бога за то, что теперь ясно вижу преступника, — ибо это преступник, которого нельзя возвести на виселицу.

— Вы не выдадите его? — осведомился доктор.

— Его и не повесили бы, даже выдай я его, — ответил Уилфред с исступлённой, но странно счастливой улыбкой. — Когда я нынче утром вошёл в церковь, я застал там молящегося безумца — беднягу Джо, что был не в себе всю свою жизнь. Бог ведает, о чём он молился; но с такими странными людьми не диво предположить, что и молитвы их все шиворот-навыворот. Весьма похоже, что помешанный станет молиться перед тем, как убить человека. Когда я в последний раз видел беднягу Джо, он был с моим братом. Мой брат насмехался над ним.

— Клянусь Юпитером! — вскричал доктор. — Вот это наконец разговор. Но как же вы объясняете…

Преподобный Уилфред едва не дрожал от волнения перед собственным прозрением истины.

— Разве вы не видите, разве не видите, — воскликнул он лихорадочно, — что это единственное объяснение, которое покрывает обе странности, разрешает обе загадки. Загадки эти — маленький молоток и мощный удар. Кузнец мог бы нанести мощный удар, но не выбрал бы маленького молотка. Его жена выбрала бы маленький молоток, но не смогла бы нанести мощный удар. А безумец мог сделать и то и другое. Что до маленького молотка — так ведь он был безумен и мог схватить что попало. А что до мощного удара — разве вы не слышали, доктор, что помешанный в припадке обретает силу десятерых?

Доктор глубоко вздохнул и сказал:

— Ей-богу, кажется, вы попали в точку.

Отец Браун так долго и пристально вглядывался в говорившего, что тем самым доказал: его большие серые, воловьи глаза вовсе не так невыразительны, как остальное его лицо. Когда воцарилось молчание, он произнёс с явным почтением:

— Мистер Боэн, ваше объяснение — единственное из до сих пор предложенных, что не даёт течи ни с какой стороны и, по существу, неуязвимо. А потому, полагаю, вы заслуживаете того, чтобы вам сообщили, — по моему достоверному знанию, — что оно неверно.

И с этими словами низенький старичок отошёл и снова уставился на молоток.

— Этот малый, похоже, знает больше, чем ему положено, — раздражённо шепнул доктор Уилфреду. — Уж больно хитры эти папистские попы.

— Нет-нет, — сказал Боэн с какой-то исступлённой усталостью. — Это был помешанный. Это был помешанный.

Кучка, состоявшая из двух духовных лиц и доктора, отдалилась от более официальной группы, где находились инспектор и арестованный. Теперь, однако, когда их собственный кружок распался, до них донеслись голоса тех, других. Священник тихо поднял глаза, а затем вновь опустил их, услышав, как кузнец громко говорит:

— Надеюсь, я вас убедил, господин инспектор. Я, как вы сами сказали, человек сильный, но не мог же я запустить своим молотом сюда прямо из Гринфорда. Нет у моего молота крыльев, чтоб лететь полмили над изгородями да полями.

Инспектор добродушно рассмеялся и сказал:

— Нет, полагаю, вас можно считать непричастным, хотя это одно из самых чудны́х совпадений, какие я только видывал. Могу лишь просить вас оказать нам всяческое содействие в поисках человека, столь же рослого и сильного, как вы. Ей-богу, вы могли бы и пригодиться — хоть бы для того, чтоб его удержать! Полагаю, у вас самого нет догадки, кто бы это мог быть?

— Может, догадка у меня и есть, — сказал бледный кузнец, — но не насчёт человека. — Затем, заметив, как испуганные взгляды обратились к его жене на скамье, он положил свою огромную руку ей на плечо и добавил: — И не насчёт женщины.

— Что вы хотите сказать? — шутливо спросил инспектор. — Уж не думаете ли вы, что коровы орудуют молотами?

— Я думаю, что этот молот не держало никакое существо из плоти, — сдавленным голосом проговорил кузнец. — Говоря по-земному, я думаю, что человек умер один.

Уилфред вдруг подался вперёд и впился в него горящими глазами.

— Вы что же хотите сказать, Барнс, — раздался резкий голос сапожника, — что молот сам подскочил и уложил человека наповал?

— О, вы, господа, можете таращиться и ухмыляться, — воскликнул Симеон, — вы, священнослужители, что по воскресеньям вещаете нам, в каком безмолвии Господь поразил Сеннахирима. Я верю, что Тот, Кто незримо ходит в каждом доме, оборонил честь моего жилища и поверг осквернителя мёртвым у его порога. Я верю, что в том ударе была та самая сила, что есть в землетрясениях, и никак не меньшая.

Уилфред произнёс голосом, совершенно не поддающимся описанию:

— Я сам предостерегал Нормана — берегись громовой стрелы.

— Этот исполнитель вне моей юрисдикции, — сказал инспектор с лёгкой усмешкой.

— Зато вы не вне Его юрисдикции, — ответил кузнец. — Помните об этом. — И, повернувшись широкой спиной, он вошёл в дом.

Потрясённого Уилфреда увёл отец Браун, обходившийся с ним непринуждённо и дружелюбно.

— Уйдёмте прочь из этого страшного места, мистер Боэн, — сказал он. — Не позволите ли мне заглянуть внутрь вашей церкви? Я слышал, это одна из старейших в Англии. Мы, знаете ли, — прибавил он с комической гримасой, — питаем некоторый интерес к старинным английским церквям.

Уилфред Боэн не улыбнулся, ибо чувство юмора никогда не было его сильной стороной. Но он кивнул довольно охотно, ибо был как нельзя более готов растолковать готические красоты тому, кто скорее выкажет сочувствие, нежели кузнец-пресвитерианин или сапожник-безбожник.

— Извольте, — сказал он. — Войдём с этой стороны.

И он повёл его к высокому боковому входу наверху лестничного пролёта. Отец Браун уже ступил было на первую ступеньку, чтобы последовать за ним, как вдруг почувствовал руку у себя на плече и, обернувшись, увидел тёмную, тощую фигуру доктора, чьё лицо было ещё темнее от подозрения.

— Сударь, — резко сказал врач, — вам, сдаётся мне, известны какие-то тайны этого чёрного дела. Позвольте спросить, намерены ли вы держать их при себе?

— Что ж, доктор, — ответил священник, улыбаясь весьма приветливо, — есть одна очень веская причина, по которой человеку моего ремесла надлежит держать при себе то, в чём он не уверен, — а именно та, что ему столь же постоянно надлежит держать при себе то, в чём он уверен. Но если вам кажется, что я был невежливо скрытен с вами или с кем-либо ещё, я зайду до крайнего предела своего обыкновения. Я дам вам два весьма весомых намёка.

— Ну-с, сударь? — мрачно сказал доктор.

— Во-первых, — спокойно сказал отец Браун, — дело это целиком в вашем ведении. Это вопрос физической науки. Кузнец заблуждается — не в том, пожалуй, что удар был Божественным, но уж наверное в том, что он совершился чудом. Это не было чудо, доктор, разве что в той мере, в какой сам человек есть чудо со своим странным, порочным и всё же наполовину героическим сердцем. Сила, размозжившая этот череп, — сила, отлично известная учёным, один из самых часто обсуждаемых законов природы.

Доктор, глядевший на него с хмурой пристальностью, лишь спросил:

— А другой намёк?

— Другой намёк вот в чём, — сказал священник. — Помните, как кузнец, хоть он и верит в чудеса, презрительно отзывался о нелепой небылице, будто у его молота выросли крылья и он пролетел полмили над полями?

— Да, — сказал доктор, — это я помню.

— Так вот, — прибавил отец Браун с широкой улыбкой, — эта небылица была ближе всего к подлинной истине из всего сказанного сегодня.

И с этими словами он повернулся спиной и заковылял вверх по ступеням вслед за викарием.

Преподобный Уилфред, поджидавший его — бледный и нетерпеливый, словно эта короткая задержка была последней каплей для его натянутых нервов, — тотчас повёл его в свой любимый уголок церкви, в ту часть галереи, что ближе всего к резному своду и озарена дивным окном с ангелом. Маленький латинский священник обстоятельно всё осмотрел и всем восхитился, не переставая весело, но вполголоса разговаривать. Когда в ходе своих изысканий он наткнулся на боковой выход и винтовую лестницу, по которой Уилфред некогда бросился вниз, чтобы найти брата мёртвым, отец Браун побежал не вниз, а вверх, с проворством обезьяны, и его ясный голос донёсся сверху, с наружной площадки.

— Поднимайтесь сюда, мистер Боэн, — позвал он. — Воздух пойдёт вам на пользу.

Боэн последовал за ним и вышел на что-то вроде каменной галереи или балкона снаружи здания, откуда открывалась необозримая равнина, посреди которой стоял их невысокий холм, поросшая лесами до самого лилового горизонта и усеянная деревнями и фермами. Чёткий и квадратный, но совсем крохотный, лежал под ними двор кузнеца, где инспектор всё ещё стоял, делая записи, а труп по-прежнему лежал, точно раздавленная муха.

— Похоже на карту мира, не правда ли? — сказал отец Браун.

— Да, — очень серьёзно проговорил Боэн и кивнул головой.

Прямо под ними и вокруг них линии готического здания устремлялись наружу в пустоту с тошнотворной стремительностью, сродни самоубийству. В зодчестве Средневековья есть эта стихия титанической мощи: с какой стороны ни взгляни, оно словно вечно рвётся прочь, будто могучая спина обезумевшего коня. Эта церковь была высечена из древнего и безмолвного камня, обросшего старыми грибками и запятнанного птичьими гнёздами. И всё же, когда смотрели на неё снизу, она била к звёздам, как фонтан; а когда смотрели, как теперь, сверху, она низвергалась в беззвучную пропасть, как водопад. Ибо эти двое на башне остались наедине с самым страшным ликом готики — с чудовищными ракурсами и несоразмерностью, головокружительными перспективами, с этими проблесками, где великое кажется малым, а малое — великим; с этой каменной кутерьмой посреди неба. Каменные детали, огромные в своей близости, вырисовывались на узоре из полей и ферм, карликовых в своей дали. Изваянная в углу птица или зверь казались громадным шагающим или летящим драконом, опустошающим пастбища и деревни внизу. Всё вокруг дышало головокружением и опасностью, будто людей держали в воздухе среди кружащихся крыл колоссальных гениев; и вся эта старая церковь, высокая и богатая, как собор, словно опустилась на залитый солнцем край, как ливневая туча.

— Мне думается, есть нечто опасное в том, чтобы стоять на этих высотах, даже для молитвы, — сказал отец Браун. — На высоты надо смотреть, а не смотреть с них.

— Вы хотите сказать, что можно упасть? — спросил Уилфред.

— Я хочу сказать, что может пасть душа, если не падёт тело, — ответил другой священник.

— Я не совсем вас понимаю, — глухо заметил Боэн.

— Взгляните, к примеру, на этого кузнеца, — спокойно продолжал отец Браун. — Человек он хороший, но не христианин — суровый, властный, непрощающий. Так вот, его шотландская вера была придумана людьми, которые молились на холмах и высоких утёсах и научились взирать на мир свысока больше, чем взирать на небеса ввысь. Смирение — мать великанов. Из долины видны великие вещи; с вершины — лишь малые.

— Но он... он этого не делал, — дрожащим голосом сказал Боэн.

— Нет, — сказал тот странным голосом. — Мы знаем, что он этого не делал.

Помолчав, он снова заговорил, безмятежно глядя на равнину бледно-серыми глазами.

— Я знал человека, — сказал он, — который начал с того, что молился вместе с другими перед алтарём, но пристрастился к высоким и уединённым местам для молитвы — к углам и нишам колокольни или шпиля. И однажды, в одном из этих головокружительных мест, где весь мир, казалось, вращался под ним, как колесо, ум его тоже помутился, и он вообразил, что он — Бог. Так что, хоть он и был хорошим человеком, он совершил великое преступление.

Лицо Уилфреда было отвёрнуто, но его костлявые руки синели и белели, всё крепче сжимая каменный парапет.

— Он думал, что ему дано судить мир и поражать грешника. Такая мысль никогда не пришла бы к нему, если бы он преклонял колени вместе с другими на полу. Но он видел, как все люди снуют, точно насекомые. Одного он видел особенно ясно — тот важно расхаживал прямо под ним, наглый и приметный из-за ярко-зелёной шляпы, — ядовитое насекомое.

Грачи каркали по углам колокольни; но других звуков не было, пока отец Браун не заговорил снова.

— Его искушало ещё и то, что в его руке была одна из самых грозных сил природы — я разумею тяготение, тот безумный и всё ускоряющийся порыв, которым все земные твари, отпущенные на волю, летят обратно к её сердцу. Смотрите, инспектор важно расхаживает прямо под нами, у кузницы. Брось я камешек через этот парапет — к тому мгновению, как он его настигнет, он был бы почти как пуля. А урони я молот — пусть даже маленький молоток...

Уилфред Боэн перекинул одну ногу через парапет, и отец Браун в тот же миг схватил его за воротник.

— Не в эту дверь, — сказал он совсем мягко. — Эта дверь ведёт в ад.

Боэн отшатнулся к стене и уставился на него страшными глазами.

— Откуда вы всё это знаете? — вскричал он. — Вы дьявол?

— Я человек, — серьёзно ответил отец Браун, — а потому ношу в своём сердце всех дьяволов. Выслушайте меня, — сказал он после короткой паузы. — Я знаю, что вы сделали, — по крайней мере, могу угадать большую часть. Когда вы покинули брата, вас снедала не безгрешная ярость, а такая, что вы схватили маленький молоток, наполовину готовый убить его, пока эта мерзость ещё была у него на устах. Отпрянув, вы сунули молоток под застёгнутый сюртук и бросились в церковь. Вы исступлённо молились во многих местах — под окном с ангелом, на площадке наверху и на ещё более высокой площадке, откуда вам была видна восточная шляпа полковника, точно спинка зелёного жука, что ползает внизу. Тогда в вашей душе что-то надломилось, и вы обрушили Божий гром.

Уилфред слабой рукой схватился за голову и тихо спросил:

— Откуда вы узнали, что его шляпа была похожа на зелёного жука?

— О, это, — сказал тот с тенью улыбки, — это простой здравый смысл. Но слушайте дальше. Я говорю, что знаю всё это; но никто другой этого не узнает. Следующий шаг за вами; я больше шагов делать не стану — я запечатаю это печатью исповеди. Если спросите почему, то причин много, а вас касается лишь одна. Я оставляю всё вам, потому что вы ещё не так далеко зашли по дурному пути, как обыкновенно заходят убийцы. Вы не помогли свалить преступление на кузнеца, когда это было легко; ни на его жену, когда и это было легко. Вы пытались приписать его слабоумному, потому что знали, что он не сможет страдать. Это был один из тех проблесков, что моё дело — отыскивать в убийцах. А теперь спускайтесь в деревню и ступайте своей дорогой, вольный как ветер; ибо я сказал своё последнее слово.

Они спустились по винтовой лестнице в полном молчании и вышли на солнечный свет у кузницы. Уилфред Боэн осторожно отодвинул деревянную задвижку у ворот двора и, подойдя к инспектору, сказал:

— Я хочу отдаться в ваши руки; я убил своего брата.