Chapter 6 of 38

ГЛАВА VI

Следующий день начался как и предыдущий: мы поднялись и оделись при свете камышовой свечи; но нынче утром пришлось обойтись без умывания — вода в кувшинах замёрзла. Накануне вечером погода переменилась, и резкий северо-восточный ветер, всю ночь свистевший в щелях наших спален, заставил нас дрожать под одеялами и превратил содержимое кувшинов в лёд.

Прежде чем закончился долгий, длившийся полтора часа, час молитв и чтения Библии, я почувствовала, что готова умереть от холода. Наконец настало время завтрака, и в это утро каша не была подгоревшей: качество оказалось съедобным, но количество — ничтожным. Каким маленьким показалась мне моя порция! Как хотелось, чтобы её удвоили.

В течение дня меня зачислили в четвёртый класс и назначили мне обычные задания и занятия: до сих пор я была лишь зрительницей всего происходившего в Ловуде — теперь же мне предстояло сделаться участницей. Поначалу, мало привыкнув к заучиванию наизусть, я находила уроки и долгими, и трудными; частая смена одного задания другим тоже сбивала меня с толку, и я обрадовалась, когда около трёх часов пополудни мисс Миллер вложила мне в руки полоску кисеи длиной в два ярда, вместе с иглой, напёрстком и прочим, и отправила меня в тихий угол классной комнаты, велев подрубить её. В этот час большинство остальных тоже занимались шитьём, но один класс всё ещё стоял вокруг стула мисс Скетчерд и читал вслух, и, так как кругом было тихо, можно было расслышать и предмет их урока, и то, как справлялась с ним каждая девочка, и порицания либо похвалы мисс Скетчерд по поводу их успехов. Читали английскую историю; среди читавших я заметила свою знакомую с веранды: в начале урока её место было во главе класса, но за какую-то ошибку в произношении или невнимание к знакам препинания её вдруг переместили в самый конец. Даже и на этом незаметном месте мисс Скетчерд не переставала обращать на неё постоянное внимание: она то и дело адресовала ей подобные замечания:

— Бёрнс (так, по-видимому, её звали: здесь всех девочек называли по фамилиям, как обычно называют мальчиков), Бёрнс, вы стоите, подвернув ногу; сейчас же выверните носки наружу. — Бёрнс, вы преотвратительно выставляете подбородок; подберите его. — Бёрнс, я требую, чтобы вы держали голову прямо; я не потерплю, чтобы вы стояли передо мной в такой позе, — и так далее, и так далее.

Когда глава была дважды прочитана, книги закрыли и стали спрашивать девочек. Урок охватывал часть царствования Карла I, и следовали всевозможные вопросы о пошлинах на тоннаж и фунтаж и о корабельной подати, на которые большинство, по-видимому, не могло ответить; однако всякое затруднение мгновенно разрешалось, едва очередь доходила до Бёрнс: память её, казалось, сохранила суть всего урока, и у неё был готов ответ на любой вопрос. Я всё ждала, что мисс Скетчерд похвалит её внимание, но вместо этого она вдруг выкрикнула:

— Грязная, несносная девчонка! Вы сегодня утром так и не почистили ногти!

Бёрнс ничего не ответила: меня удивило её молчание.

«Отчего, — думала я, — она не объяснит, что не могла ни ногти почистить, ни лицо умыть, потому что вода замёрзла?»

Тут моё внимание отвлекла мисс Миллер, попросив меня подержать моток ниток: пока она их сматывала, она время от времени заговаривала со мной, спрашивая, была ли я прежде в школе, умею ли я метить бельё, строчить, вязать и прочее; и, пока она меня не отпустила, я не могла продолжать свои наблюдения за действиями мисс Скетчерд. Когда я вернулась на своё место, эта дама как раз отдавала какое-то распоряжение, смысла которого я не уловила; но Бёрнс тотчас вышла из класса и, войдя в маленькую внутреннюю комнатку, где хранились книги, через полминуты вернулась, неся в руке связку прутьев, скрученных с одного конца. Это зловещее орудие она с почтительным реверансом подала мисс Скетчерд; затем спокойно, без всякого приказания, распустила свой передник, и учительница тотчас же резко нанесла ей по шее дюжину ударов пучком прутьев. Ни одна слеза не выступила на глазах Бёрнс; и, пока я отложила своё шитьё, потому что пальцы мои дрожали при этом зрелище от чувства бесполезного и бессильного гнева, ни одна черта её задумчивого лица не изменила своего обычного выражения.

— Закоснелая девчонка! — воскликнула мисс Скетчерд. — Ничто не исправит вашей неряшливости: унесите розгу.

Бёрнс повиновалась; я пристально всмотрелась в неё, когда она вышла из книжного чулана: она как раз убирала платок обратно в карман, и след слезы поблёскивал на её худой щеке.

Вечерний час игр казался мне самой приятной частью дня в Ловуде: кусочек хлеба и глоток кофе, проглоченные в пять часов, если и не утоляли голода, то оживляли силы; долгое дневное принуждение ослабевало; в классной было теплее, чем утром, — огню в каминах позволяли гореть чуть ярче, чтобы он до некоторой степени заменял свечи, которых ещё не вносили; багровые сумерки, дозволенный шум, разноголосица множества голосов давали отрадное ощущение свободы.

Вечером того дня, когда я видела, как мисс Скетчерд секла свою ученицу Бёрнс, я, как обычно, бродила среди скамей, столов и смеющихся кучек, не имея подруги, и всё же не чувствуя себя одинокой: проходя мимо окон, я порой приподнимала штору и выглядывала наружу; снег валил густо, у нижних стёкол уже наметало сугроб; приложив ухо к окну, я различала среди весёлого гомона внутри безутешный стон ветра снаружи.

Вероятно, если бы я недавно покинула хороший дом и добрых родителей, это был бы тот час, когда я острее всего сожалела бы о разлуке; этот ветер тогда опечалил бы моё сердце, этот смутный хаос смутил бы мой покой! Но вышло так, что из того и другого я извлекала странное возбуждение и, безрассудная и лихорадочная, хотела, чтобы ветер выл ещё неистовее, чтобы сумрак сгустился в темноту, а нестройный гул перерос в грохот.

Перепрыгивая через скамьи и проползая под столами, я пробралась к одному из каминов; там, стоя на коленях у высокой проволочной решётки, я нашла Бёрнс — поглощённую, безмолвную, отрешённую от всего вокруг обществом книги, которую она читала при тусклом отсвете углей.

— Всё ещё «Расселас»? — спросила я, подойдя к ней сзади.

— Да, — ответила она, — и я как раз его дочитала.

И минут через пять она закрыла книгу. Я была этому рада.

«Теперь, — подумала я, — быть может, мне удастся её разговорить». Я села рядом с ней на пол.

— Как тебя зовут, кроме Бёрнс?

— Элен.

— Ты приехала издалека?

— Я приехала из мест севернее, у самой границы с Шотландией.

— Ты когда-нибудь вернёшься туда?

— Надеюсь; но в будущем никто не может быть уверен.

— Тебе, должно быть, хочется уйти из Ловуда?

— Нет! Зачем? Меня прислали в Ловуд получить образование; и не было бы никакого проку уходить, пока я не достигну этой цели.

— Но ведь эта учительница, мисс Скетчерд, так жестока с тобой!

— Жестока? Вовсе нет! Она строга: ей не нравятся мои недостатки.

— А будь я на твоём месте, я бы её невзлюбила; я бы ей противилась. Ударь она меня этой розгой, я бы вырвала розгу у неё из рук, я бы сломала её у неё под носом.

— Скорее всего, ты не сделала бы ничего подобного; а сделай ты это, мистер Брокльхерст исключил бы тебя из школы, и это стало бы великим горем для твоих родных. Куда лучше терпеливо снести боль, которую чувствуешь лишь ты сама, чем совершить опрометчивый поступок, чьи дурные последствия падут на всех, кто с тобой связан; и к тому же Библия велит нам воздавать добром за зло.

— Но всё равно ведь позорно, когда тебя секут и ставят посреди комнаты, полной народу; и ты такая большая девочка: я гораздо младше тебя, и то не смогла бы этого вынести.

— И всё же твоим долгом было бы это вынести, если бы ты не могла этого избежать: слабо и глупо говорить, будто не можешь снести того, что тебе суждено снести.

Я слушала её с изумлением: я не могла постигнуть этого учения о смирении; и ещё менее могла понять или разделить снисхождение, которое она выказывала к своей мучительнице. И всё же я чувствовала, что Элен Бёрнс смотрит на вещи в свете, невидимом моим глазам. Я подозревала, что она, быть может, права, а я неправа; но не желала углубляться в этот предмет; подобно Феликсу, я откладывала его до более удобного случая.

— Ты говоришь, что у тебя есть недостатки, Элен: какие же? Мне ты кажешься очень хорошей.

— Тогда поучись у меня не судить по внешности: я, как сказала мисс Скетчерд, неряшлива; я редко кладу вещи на место и никогда не держу их в порядке; я небрежна; я забываю правила; я читаю, когда должна учить уроки; у меня нет никакой методы; и порой я говорю, как и ты, что не выношу подчиняться заведённому порядку. Всё это очень раздражает мисс Скетчерд, которая от природы аккуратна, пунктуальна и придирчива.

— И зла, и жестока, — прибавила я; но Элен Бёрнс не приняла моей прибавки: она промолчала.

— А мисс Темпл так же строга с тобой, как мисс Скетчерд?

При упоминании имени мисс Темпл мягкая улыбка скользнула по её серьёзному лицу.

— Мисс Темпл полна доброты; ей больно быть строгой с кем бы то ни было, даже с худшей ученицей в школе: она видит мои промахи и мягко указывает мне на них; а если я сделаю что-нибудь достойное похвалы, она щедро воздаёт мне должное. Одно из веских доказательств моей прискорбно испорченной натуры в том, что даже её увещания, столь кроткие, столь разумные, не в силах излечить меня от моих недостатков; и даже её похвала, хоть я и ценю её превыше всего, не может побудить меня к постоянной заботе и осмотрительности.

— Как странно, — сказала я, — ведь так легко быть внимательной.

— Для тебя, не сомневаюсь, это легко. Я наблюдала за тобой на уроке нынче утром и видела, что ты была вся внимание: твои мысли, казалось, ни разу не разбрелись, пока мисс Миллер объясняла урок и спрашивала тебя. А мои постоянно блуждают; когда мне следовало бы слушать мисс Скетчерд и старательно вбирать всё, что она говорит, я нередко теряю самый звук её голоса; я впадаю в какое-то забытьё. Иногда мне чудится, что я в Нортумберленде и что шумы вокруг меня — это журчание ручейка, что бежит через Дипден, близ нашего дома; и тогда, когда доходит очередь отвечать, меня приходится будить; а так как я, заслушавшись воображаемого ручья, не слышала ни слова из прочитанного, у меня нет готового ответа.

— И всё же как хорошо ты отвечала сегодня днём.

— Это была чистая случайность; предмет, который мы читали, меня заинтересовал. Сегодня днём, вместо того чтобы грезить о Дипдене, я гадала, как человек, желавший поступать справедливо, мог действовать столь несправедливо и неразумно, как порой действовал Карл Первый; и я думала, какая жалость, что при всей своей честности и добросовестности он не видел ничего дальше прерогатив короны. Если бы только он умел заглянуть вдаль и увидеть, куда клонится то, что называют духом эпохи! И всё же я люблю Карла — я уважаю его — я жалею его, бедного убитого короля! Да, его враги были хуже всех: они пролили кровь, проливать которую не имели права. Как они посмели убить его!

Элен теперь говорила сама с собою: она забыла, что я не могу как следует её понять, что я несведуща — или почти несведуща — в предмете, о котором она рассуждала. Я вернула её на свой уровень.

— А когда тебя учит мисс Темпл, твои мысли тоже блуждают?

— Нет, разумеется, редко; потому что у мисс Темпл обыкновенно найдётся сказать нечто более новое, чем мои собственные размышления; её речь на редкость мне приятна, а те сведения, что она сообщает, часто оказываются как раз тем, что мне хотелось узнать.

— Значит, с мисс Темпл ты хорошая?

— Да, но по-своему, пассивно: я не прилагаю никаких усилий; я иду туда, куда влечёт меня склонность. В такой добродетели нет никакой заслуги.

— Есть, и немалая: ты добра к тем, кто добр к тебе. Только этого я и желаю. Если бы люди всегда были ласковы и покорны с теми, кто жесток и несправедлив, злые взяли бы всё в свои руки: они никогда не знали бы страха и потому никогда не менялись бы, а становились бы всё хуже и хуже. Когда нас бьют без причины, мы должны ударить в ответ, да покрепче; я уверена, что должны, — так крепко, чтобы отучить обидчика делать это впредь.

— Ты, надеюсь, переменишь своё мнение, когда станешь старше: пока ты ещё маленькая, неразумная девочка.

— Но я это чувствую, Элен; я не могу не питать неприязни к тем, кто, что бы я ни делала, чтобы им угодить, упорно меня не любит; я не могу не противиться тем, кто наказывает меня несправедливо. Это так же естественно, как то, что я люблю тех, кто выказывает мне привязанность, и покоряюсь наказанию, когда чувствую, что оно заслуженно.

— Язычники и дикие племена держатся этого учения, но христиане и просвещённые народы его отвергают.

— Как это? Я не понимаю.

— Не насилие лучше всего одолевает ненависть — и не месть вернее всего исцеляет обиду.

— Что же тогда?

— Прочти Новый Завет и заметь, что говорит Христос и как Он поступает; сделай Его слово своим правилом, а Его поведение — своим примером.

— Что же Он говорит?

— Любите врагов ваших; благословляйте проклинающих вас; творите добро ненавидящим вас и обижающим вас.

— Тогда мне пришлось бы любить миссис Рид, чего я не могу; пришлось бы благословлять её сына Джона, а это невозможно.

Тут, в свой черёд, Элен Бёрнс попросила меня объяснить, и я не мешкая принялась по-своему изливать повесть о своих страданиях и обидах. Ожесточённая и неистовая, когда была взволнована, я говорила так, как чувствовала, без утайки и смягчений.

Элен терпеливо выслушала меня до конца: я ждала, что она затем сделает какое-нибудь замечание, но она ничего не сказала.

— Ну, — спросила я нетерпеливо, — разве миссис Рид не жестокосердная, дурная женщина?

— Она, без сомнения, была недобра к тебе; ведь, видишь ли, ей не по душе твой склад характера, как мисс Скетчерд не по душе мой; но до чего же подробно ты помнишь всё, что она тебе сделала и сказала! Какой на редкость глубокий след, кажется, оставила её несправедливость в твоём сердце! Никакое дурное обращение не отпечатывается так на моих чувствах. Разве не была бы ты счастливее, если бы попыталась забыть её суровость вместе с бурными чувствами, ею вызванными? Жизнь представляется мне слишком короткой, чтобы тратить её, лелея вражду или ведя счёт обидам. Все мы в этом мире отягощены недостатками, и так оно и должно быть; но скоро настанет время, когда, я верю, мы сбросим их, сбросив наши тленные тела; когда низость и грех спадут с нас вместе с этой обременительной плотью, и останется лишь искра духа — неосязаемое начало света и мысли, чистое, как в тот миг, когда оно покинуло Творца, чтобы одушевить создание: откуда оно пришло, туда и вернётся; быть может, вновь сообщится некоему существу, высшему, нежели человек, — быть может, пройдёт сквозь ступени славы, от бледной человеческой души воссияет до серафима! Но уж наверное, напротив, ему никогда не дано будет выродиться из человека в демона? Нет; я не могу в это поверить: я держусь иного верования, которому меня никто не учил и о котором я редко упоминаю, но которым упиваюсь и которого крепко держусь: ибо оно простирает надежду на всех: оно делает Вечность покоем — могучим прибежищем, а не ужасом и бездной. К тому же с этим верованием я так ясно различаю преступника и его преступление; я так искренне могу простить первого, гнушаясь последним: с этим верованием месть никогда не тревожит моего сердца, унижение никогда не вызывает во мне слишком глубокого отвращения, несправедливость никогда не повергает меня слишком низко: я живу в покое, взирая на конец.

Голова Элен, всегда клонившаяся книзу, опустилась ещё чуть ниже, когда она закончила эту речь. По её взгляду я поняла, что ей уже не хочется говорить со мной, а хочется скорее беседовать с собственными мыслями. Но ей не дали много времени на раздумье: староста, рослая грубоватая девочка, тотчас подошла и воскликнула с сильным камберлендским выговором:

— Элен Бёрнс, если ты сию же минуту не пойдёшь и не приведёшь в порядок свой ящик да не свернёшь работу, я скажу мисс Скетчерд, чтобы она пришла и поглядела!

Элен вздохнула, когда её грёза рассеялась, и, поднявшись, повиновалась старосте без возражений, как и без промедления.