Chapter 33 of 38

ГЛАВА XXXIII

Когда мистер Сент-Джон ушёл, начинал падать снег; вьюжная буря не утихала всю ночь. На другой день резкий ветер принёс новые слепящие метели; к сумеркам долину замело, и она сделалась почти непроходимой. Я закрыла ставень, подложила к двери коврик, чтобы снег не задувало под неё, оправила огонь и, просидев без малого час у очага, слушая приглушённую ярость бури, зажгла свечу, сняла с полки «Мармиона» и начала —

«Погас закат над Норемом крутым, Над Твида руслом полноводным, широким, Над Чевиотских гор пустынной грядою; Громады башен, донжона оплот, Кольцом обвивших их стен разворот В сиянье жёлтом горели» —

и вскоре забыла бурю за музыкой стиха.

Я услышала шум: ветер, подумала я, сотрясает дверь. Нет; это был Сент-Джон Риверс — он приподнял щеколду и вошёл прямо из ледяного урагана, из воющей тьмы, и стал предо мной: плащ, покрывавший его высокую фигуру, был бел, как ледник. Я едва не оторопела — так мало ждала я в этот вечер какого-либо гостя из заваленной снегом долины.

— Дурные вести? — спросила я. — Что-нибудь случилось?

— Нет. Как легко вы пугаетесь! — ответил он, снимая плащ и вешая его на дверь, к которой снова хладнокровно подвинул сбитый его появлением коврик. Он отряхнул снег с сапог.

— Я осквернил чистоту вашего пола, — сказал он, — но на сей раз вы должны меня извинить. — Затем он подошёл к огню. — Уверяю вас, добраться сюда стоило мне немалых трудов, — заметил он, грея руки над пламенем. — В одном сугробе я увяз по пояс; к счастью, снег ещё совсем рыхлый.

— Но зачем же вы пришли? — не удержалась я.

— Не слишком радушный вопрос для гостя; но раз уж вы его задали, отвечу просто: чтобы немного поговорить с вами; мне наскучили немые книги и пустые комнаты. К тому же со вчерашнего дня я испытываю волнение человека, которому наполовину рассказали историю и которому не терпится услышать продолжение.

Он сел. Я вспомнила его странное вчерашнее поведение и, право, начала опасаться, не помутился ли его рассудок. Но если он и был безумен, то безумие его было весьма холодным и собранным: никогда ещё это красивое лицо не казалось мне таким похожим на изваянный мрамор, как сейчас, когда он отвёл со лба мокрые от снега волосы и дал огню свободно осветить его бледное чело и столь же бледную щёку, где я с горечью различила теперь так явственно проступивший впалый след заботы или скорби. Я ждала, надеясь, что он скажет хоть что-нибудь, что я смогу понять; но рука его была теперь у подбородка, палец — на губах: он думал. Меня поразило, что рука его выглядела такой же измождённой, как и лицо. Быть может, неуместный порыв жалости захлестнул моё сердце, и я невольно проговорила:

— Мне хотелось бы, чтобы Диана или Мэри приехали жить с вами: это никуда не годится, что вы совсем одни; и вы так безрассудно небрежны к собственному здоровью.

— Вовсе нет, — сказал он. — Я забочусь о себе, когда это нужно. Сейчас я здоров. Что вы находите во мне неладного?

Это было сказано с небрежным, отвлечённым равнодушием, показывавшим, что моя тревога, по крайней мере на его взгляд, совершенно излишня. Я умолкла.

Он всё так же медленно водил пальцем по верхней губе, и взгляд его всё так же мечтательно покоился на пылающей решётке; сочтя необходимым что-нибудь сказать, я вскоре спросила, не тянет ли на него холодом от двери, что была у него за спиной.

— Нет, нет! — ответил он коротко и несколько раздражённо.

«Ну что ж, — подумала я, — если не хочешь говорить, то и молчи; оставлю тебя в покое и вернусь к своей книге».

И я сняла нагар со свечи и вновь принялась за чтение «Мармиона». Скоро он шевельнулся; взгляд мой тотчас обратился к его движениям; он лишь достал сафьяновую записную книжку, вынул оттуда письмо, прочёл его молча, сложил, убрал обратно и снова погрузился в раздумье. Тщетно было бы пытаться читать при таком непроницаемом изваянии перед глазами; да и не могла я, в нетерпении, согласиться остаться немой; пусть отвергает меня, если ему угодно, но говорить я буду.

— Есть ли у вас недавние вести от Дианы и Мэри?

— Никаких после того письма, что я показывал вам неделю назад.

— А в ваших собственных делах не произошло перемен? Вас не вызовут покинуть Англию раньше, чем вы ожидали?

— Боюсь, что нет: такое счастье слишком велико, чтобы выпасть мне на долю. — Потерпев неудачу и здесь, я переменила почву. Мне пришло в голову заговорить о школе и моих ученицах.

— Матери Мэри Гарретт стало лучше, и Мэри нынче утром вернулась в школу; на будущей неделе у меня будут четыре новые девочки из Фаундри-Клоуз — они пришли бы и сегодня, если бы не снег.

— В самом деле!

— За двоих платит мистер Оливер.

— Вот как?

— Он хочет устроить всей школе угощение на Рождество.

— Знаю.

— Это была ваша мысль?

— Нет.

— Чья же тогда?

— Полагаю, его дочери.

— Это на неё похоже: она такая добрая.

— Да.

Снова наступила пустота молчания: часы пробили восемь ударов. Это встряхнуло его; он расправил ноги, выпрямился, повернулся ко мне.

— Оставьте на минуту книгу и подсядьте поближе к огню, — сказал он.

Недоумевая и не находя конца своему недоумению, я повиновалась.

— Полчаса назад, — продолжал он, — я говорил о своём нетерпении услышать продолжение одной истории; поразмыслив, я нахожу, что дело сладится лучше, если я сам возьму на себя роль рассказчика, а вас обращу в слушательницу. Прежде чем начать, справедливо будет предупредить вас, что история покажется вашему слуху несколько избитой; но затасканные подробности нередко вновь обретают долю свежести, когда проходят через новые уста. В остальном — избитая она или новая — она коротка.

— Двадцать лет назад один бедный приходский священник — имени его пока не станем называть — влюбился в дочь богача; она полюбила его и вышла за него замуж вопреки советам всех своих друзей, которые вследствие этого немедленно после свадьбы от неё отреклись. Не прошло и двух лет, как безрассудная чета отошла в мир иной, и оба легли рядом под одной плитой. (Я видел их могилу; она составляла часть мостовой обширного кладбища, окружавшего мрачный, чёрный от копоти старый собор разросшегося фабричного города в ...ширском графстве.) После них осталась дочь, которую при самом её рождении Милосердие приняло на своё лоно — холодное, как тот сугроб, в котором я едва не завяз нынче вечером. Милосердие отнесло беспризорное создание в дом богатых родственников со стороны матери; её вырастила тётка по мужу, по имени (теперь я перехожу к именам) миссис Рид из Гейтсхеда. Вы вздрогнули — вы что-то услышали? Смею думать, это всего лишь крыса скребётся по стропилам соседней классной комнаты: прежде, пока я не перестроил и не починил это здание, тут был амбар, а амбары обыкновенно кишат крысами. Итак, продолжу. Миссис Рид держала сироту десять лет; была ли та счастлива с нею или нет, сказать не могу, ибо мне о том не сообщали; но по истечении этого срока миссис Рид переправила её в место, вам известное, — не иное как Ловудскую школу, где вы сами так долго пребывали. По-видимому, поприще её там было весьма достойным: из ученицы она сделалась учительницей, подобно вам, — право, меня поражает, сколько сходных черт в её истории и в вашей, — она оставила школу, чтобы стать гувернанткой: и здесь ваши судьбы схожи; она взялась за воспитание питомицы некоего мистера Рочестера.

— Мистер Риверс! — прервала я.

— Я догадываюсь о ваших чувствах, — сказал он, — но сдержите их на время: я почти закончил; выслушайте меня до конца. О характере мистера Рочестера я не знаю ничего, кроме одного: что он взялся предложить этой юной девушке честный брак и что у самого алтаря она обнаружила, что у него жива жена, хотя и сумасшедшая. Каковы были его последующие поступки и предложения — дело чистой догадки; но когда случилось событие, сделавшее необходимыми розыски гувернантки, оказалось, что она исчезла — никто не знал ни когда, ни куда, ни как. Она покинула Торнфилд-Холл ночью; все поиски её следов оказались тщетны: округу обыскали вдоль и поперёк; ни малейшего сведения о ней собрать не удалось. Между тем найти её сделалось делом настоятельной важности: во все газеты дали объявления; я сам получил письмо от некоего мистера Бриггса, стряпчего, где сообщались подробности, которые я вам только что изложил. Не странная ли это история?

— Скажите мне только одно, — проговорила я, — раз вы так много знаете, вы наверняка можете это сказать: что же с мистером Рочестером? Как он и где? Что он делает? Здоров ли он?

— О мистере Рочестере мне ничего не известно: письмо упоминает о нём лишь в связи с той мошеннической и противозаконной попыткой, о которой я говорил. Вам следовало бы скорее спросить имя гувернантки — суть события, требующего её появления.

— Так неужели никто не поехал в Торнфилд-Холл? Никто не видел мистера Рочестера?

— Полагаю, что нет.

— Но ему писали?

— Разумеется.

— И что же он ответил? У кого его письма?

— Мистер Бриггс намекает, что ответ на его запрос пришёл не от мистера Рочестера, а от некой дамы: он подписан «Элис Фэйрфакс».

Меня охватили холод и смятение: значит, худшие мои опасения, вероятно, оправдались: он, по всей видимости, покинул Англию и в безрассудном отчаянии устремился в какое-нибудь прежнее пристанище на континенте. И какой опиум для своих тяжких страданий, какую пищу для своих неистовых страстей искал он там? Я не смела ответить на этот вопрос. О мой бедный господин — когда-то едва не ставший моим мужем, — которого я так часто называла «мой дорогой Эдвард»!

— Должно быть, он был дурной человек, — заметил мистер Риверс.

— Вы его не знаете — не выносите о нём приговора, — сказала я с жаром.

— Прекрасно, — ответил он спокойно. — Да и голова моя, по правде, занята не им: мне надо докончить свой рассказ. Раз вы не хотите спросить имя гувернантки, я должен назвать его сам. Постойте! Оно у меня здесь — всегда надёжнее видеть важные вещи записанными, честно занесёнными на бумагу чёрным по белому.

И записная книжка была снова неторопливо извлечена, раскрыта, перелистана; из одного её отделения был вынут потрёпанный клочок бумаги, наспех оторванный: по фактуре его и по пятнам ультрамарина, кармина и киновари я узнала оборванный край обложки от портрета. Он встал, поднёс его к самым моим глазам: и я прочла выведенные тушью, моим собственным почерком, слова «ДЖЕЙН ЭЙР» — без сомнения, дело какой-то минуты рассеянности.

— Бриггс писал мне о некой Джейн Эйр, — сказал он, — объявления требовали Джейн Эйр; а я знал Джейн Эллиот. Признаюсь, у меня были свои подозрения, но лишь вчера пополудни они разом обратились в уверенность. Вы признаёте это имя и отрекаетесь от вымышленного?

— Да, да; но где же мистер Бриггс? Быть может, он знает о мистере Рочестере больше вашего.

— Бриггс в Лондоне. Сомневаюсь, чтобы он вообще что-либо знал о мистере Рочестере; не мистер Рочестер его занимает. Между тем, гоняясь за мелочами, вы упускаете самое существенное: вы не спрашиваете, зачем мистер Бриггс разыскивал вас — что ему было от вас нужно.

— Ну, так что же ему было нужно?

— Всего лишь сообщить вам, что дядя ваш, мистер Эйр с Мадейры, скончался; что он оставил вам всё своё состояние и что вы теперь богаты — только и всего — ничего более.

— Я? Богата?

— Да, вы, богаты — настоящая наследница.

Наступило молчание.

— Вам, разумеется, придётся доказать свою личность, — продолжил вскоре Сент-Джон, — но это не составит труда; после чего вы сможете немедленно вступить во владение. Ваше состояние помещено в английские фонды; завещание и необходимые бумаги у Бриггса.

Вот и открылась новая карта! Славное это дело, читатель, — в единый миг быть поднятым из нищеты к богатству, весьма славное дело; но не такое, что можно сразу осмыслить, а стало быть, и сполна ему порадоваться. К тому же есть в жизни иные случаи, куда более захватывающие и упоительные: это же нечто прочное, дело действительного мира, ничего воздушного в нём нет: все его связи прочны и трезвы, и проявления его таковы же. Не прыгают, не скачут и не кричат «ура!», услыхав, что получили состояние; начинают взвешивать обязанности и обдумывать дела; на почве ровного удовлетворения вырастают известные степенные заботы, и мы сдерживаем себя и размышляем о своём блаженстве с торжественно-серьёзным челом.

К тому же слова «наследство», «завещательный отказ» идут бок о бок со словами «смерть», «похороны». Дядя мой, как я слышала, умер — мой единственный родственник; с той поры, как я узнала о его существовании, я лелеяла надежду когда-нибудь его увидеть — теперь этому не бывать. И вдобавок деньги эти достались лишь мне одной: не мне и ликующей семье, а моему одинокому «я». Дар был, несомненно, велик; и независимость — вещь славная; да, я это чувствовала — от этой мысли ширилось моё сердце.

— Наконец-то вы разгладили лоб, — сказал мистер Риверс. — А я уж думал, что на вас взглянула Медуза и вы обращаетесь в камень. Быть может, теперь вы спросите, сколько же вы стоите?

— Сколько же я стою?

— О, сущий пустяк! Разумеется, не о чем и говорить — тысяч двадцать фунтов, кажется, так поговаривают, — но что это такое?

— Двадцать тысяч фунтов?

Вот и новое потрясение — я рассчитывала на четыре или пять тысяч. Эта весть и вправду на миг перехватила мне дыхание; мистер Сент-Джон, чьего смеха я прежде никогда не слыхала, теперь рассмеялся.

— Право, — сказал он, — соверши вы убийство, и объяви я вам, что преступление ваше раскрыто, вы едва ли смогли бы выглядеть более ошеломлённой.

— Это большая сумма — не думаете ли вы, что тут ошибка?

— Никакой ошибки.

— Быть может, вы неверно прочли цифры — может, это две тысячи!

— Написано словами, а не цифрами: двадцать тысяч.

Я снова почувствовала себя человеком лишь заурядных гастрономических способностей, что садится пировать в одиночестве за стол, накрытый на сотню. Мистер Риверс поднялся и надел плащ.

— Не будь ночь такой ненастной, — сказал он, — я послал бы к вам Ханну, чтобы составить вам компанию: вид у вас до отчаяния несчастный, чтобы оставлять вас одну. Но Ханна, бедняжка, не сумеет одолевать сугробы так же ловко, как я: ноги у неё не столь длинны; так что придётся мне волей-неволей оставить вас наедине с вашими печалями. Доброй ночи.

Он приподнимал щеколду, когда меня осенила внезапная мысль.

— Постойте минутку! — воскликнула я.

— Что такое?

— Меня озадачивает, отчего мистер Бриггс написал вам обо мне; и откуда он вас знает, и как ему могло прийти в голову, что вы, живя в такой глуши, способны помочь в моих поисках.

— О! Я ведь священник, — ответил он, — а к духовенству часто обращаются по самым странным делам. — Щеколда снова звякнула.

— Нет, это меня не удовлетворяет! — вскричала я; и в самом деле, в этом торопливом и уклончивом ответе было нечто такое, что не унимало, а лишь сильнее прежнего разжигало моё любопытство.

— Всё это очень странное дело, — прибавила я, — я должна узнать о нём больше.

— В другой раз.

— Нет, сегодня же! Сегодня! — И когда он отвернулся от двери, я встала между ним и порогом. Он, казалось, несколько смутился.

— Вы решительно не уйдёте, пока не расскажете мне всё, — сказала я.

— Мне не хотелось бы именно сейчас.

— Нет, расскажете! Вы должны!

— Я предпочёл бы, чтобы вас известили Диана или Мэри.

Разумеется, эти возражения довели моё нетерпение до предела: его надлежало утолить, и притом безотлагательно; о чём я ему и заявила.

— Но я ведь предупреждал вас, что я человек твёрдый, — сказал он, — которого нелегко переубедить.

— А я твёрдая женщина, которую невозможно спровадить.

А я твёрдая женщина, которую невозможно спровадить.

— И к тому же, — продолжал он, — я холоден: никакой пыл меня не заражает.

— Зато я горяча, а огонь растапливает лёд. Вон то пламя растопило весь снег на вашем плаще; по той же причине он натёк лужами на мой пол, и стало у меня, как на истоптанной улице. Ежели вы, мистер Риверс, надеетесь когда-либо получить прощение за тяжкое преступление и проступок — за порчу выскобленной кухни, — скажите мне то, что я желаю знать.

— Что ж, — сказал он, — уступаю; если не вашей настойчивости, то вашему упорству: так камень стачивается непрестанной капелью. К тому же вам всё равно предстоит когда-нибудь узнать — так отчего же не теперь, а не позже. Вас зовут Джейн Эйр?

— Разумеется; это было решено ещё раньше.

— Вам, быть может, неведомо, что я ваш однофамилец? Что при крещении меня нарекли Сент-Джон Эйр Риверс?

— Право, нет! Теперь я припоминаю, что видела букву «Э» в ваших инициалах, написанных в книгах, которые вы в разное время мне давали; но я никогда не спрашивала, какое имя за ней скрывается. Но что же из этого? Неужто...

Я осеклась: я не смела дать волю, а тем более облечь в слова той мысли, что нахлынула на меня, что воплотилась в нечто определённое, что в один миг обернулась крепкой, весомой вероятностью. Обстоятельства связывались, сходились, выстраивались в порядок: цепь, лежавшая доселе бесформенным клубком звеньев, вытянулась в прямую линию — каждое кольцо оказалось безупречным, спайка полной. Я чутьём поняла, как обстоит дело, ещё прежде, чем Сент-Джон вымолвил хоть слово; но не смею ожидать от читателя того же интуитивного прозрения, а потому должна повторить его объяснение.

— Мою мать звали Эйр; у неё было двое братьев: один священник, женившийся на мисс Джейн Рид из Гейтсхеда; другой — Джон Эйр, эсквайр, купец, в последнее время проживавший в Фуншале, на Мадейре. Мистер Бриггс, будучи поверенным мистера Эйра, в августе прошлого года написал нам, извещая о смерти нашего дяди и сообщая, что тот оставил всё своё состояние дочери-сироте своего брата-священника, обойдя нас — вследствие ссоры между ним и моим отцом, так и не прощённой. Несколько недель тому назад он написал снова, чтобы уведомить, что наследница пропала, и осведомиться, не известно ли нам что-либо о ней. Имя, случайно набросанное на клочке бумаги, помогло мне её отыскать. Остальное вы знаете. — Он снова было двинулся к выходу, но я прислонилась спиной к двери.

— Позвольте же мне сказать, — проговорила я, — дайте мне минуту, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. — Я умолкла; он стоял передо мной, держа шляпу в руке и с виду вполне спокойный. Я продолжала:

— Ваша мать была сестрой моего отца?

— Да.

— Стало быть, моей тётушкой?

Он склонил голову.

— Мой дядя Джон был вашим дядей Джоном? Вы, Диана и Мэри — дети его сестры, как я — дитя его брата?

— Бесспорно.

— Значит, вы трое — мои двоюродные брат и сёстры; половина нашей крови с той и другой стороны течёт из одного истока?

— Мы кузены и кузины; да.

Я оглядела его. Выходило, что я обрела брата — такого, каким могла бы гордиться, которого могла бы любить; и двух сестёр, чьи достоинства были таковы, что, даже зная их лишь как совершенных чужаков, я прониклась к ним искренней приязнью и восхищением. Те две девушки, на которых я, стоя коленями на мокрой земле и заглядывая в низкое решётчатое окно кухни в Мур-Хаусе, смотрела с такой горькой смесью участия и отчаяния, оказались моими близкими родственницами; а молодой и статный джентльмен, что нашёл меня едва живой у своего порога, оказался моим кровным родичем. Дивное открытие для одинокой горемыки! Вот это было богатство! Богатство для сердца! Целые залежи чистых, сердечных привязанностей. Вот это было благословение — светлое, живое, окрыляющее; не то что тяжеловесный дар золота: по-своему обильный и желанный, но отрезвляющий своим весом. И я вдруг захлопала в ладоши от нахлынувшей радости — пульс мой заколотился, кровь заструилась в жилах быстрее.

— О, я рада! Я рада! — вскричала я.

Сент-Джон улыбнулся.

— Не говорил ли я, что вы пренебрегаете главным, гоняясь за пустяками? — спросил он. — Вы оставались невозмутимы, когда я сказал вам, что вы получили состояние; а теперь, из-за сущей безделицы, вы в волнении.

— Что вы такое говорите? Для вас это, может, и безделица; у вас есть сёстры, и до кузины вам дела нет; а у меня не было никого — и вот теперь трое родных, или двое, если вам угодно не считать себя, разом входят в мой мир взрослыми. Повторяю: я рада!

Я стремительно прошлась по комнате; остановилась, полузадохнувшись от мыслей, что вставали быстрее, чем я успевала их принять, постичь, уложить, — мыслей о том, что могло бы, что способно, что будет и что должно свершиться, и притом скоро. Я взглянула на голую стену: она показалась мне небом, густо усеянным восходящими звёздами, — и каждая указывала мне на новую цель или радость. Тем, кто спас мне жизнь, кого до этого часа я любила бесплодно, я теперь могла принести пользу. Они томились под ярмом — я могла их освободить; они были разлучены — я могла их вновь соединить; независимость и достаток, ставшие моими, могли стать и их достоянием. Разве нас не четверо? Двадцать тысяч фунтов, поделённые поровну, дадут по пять тысяч каждому — справедливо, и вдоволь, и с избытком: справедливость восторжествует, взаимное счастье будет обеспечено. Теперь богатство не тяготило меня; теперь это было не просто наследство монетой — это было наследство жизни, надежды, отрады.

Каков был мой вид, покуда эти мысли брали приступом мою душу, не берусь сказать; но вскоре я заметила, что мистер Риверс поставил позади меня стул и мягко пытается усадить меня на него. Он к тому же советовал мне успокоиться; я с презрением отвергла намёк на слабость и помрачение рассудка, стряхнула его руку и снова принялась расхаживать.

— Напишите завтра же Диане и Мэри, — сказала я, — и велите им немедля возвращаться домой. Диана говорила, что обе они почли бы себя богатыми, имея по тысяче фунтов, — так с пятью тысячами они заживут прекрасно.

— Скажите мне, где взять для вас стакан воды, — проговорил Сент-Джон, — вам и вправду надобно постараться унять свои чувства.

— Вздор! А какое действие возымеет это наследство на вас? Удержит ли оно вас в Англии, побудит ли жениться на мисс Оливер и осесть, как всякий смертный?

— Вы заговариваетесь; в голове у вас помутилось. Я слишком резко сообщил вам новость; она взволновала вас сверх ваших сил.

— Мистер Риверс! Вы совершенно выводите меня из терпения: я вполне в здравом рассудке; это вы не понимаете — или, вернее, притворяетесь, будто не понимаете.

— Быть может, если бы вы объяснились несколько полнее, я понял бы лучше.

— Объяснилась! Да что тут объяснять? Не можете же вы не видеть, что двадцать тысяч фунтов, о коих идёт речь, разделённые поровну между племянником и тремя племянницами нашего дяди, дадут по пять тысяч каждому? Я хочу, чтобы вы написали вашим сёстрам и известили их о доставшемся им состоянии.

— Доставшемся вам, хотите вы сказать.

— Я уже высказала свой взгляд на это дело; иначе смотреть на него я не в силах. Я не бесчеловечно себялюбива, не слепо несправедлива и не по-дьявольски неблагодарна. К тому же я твёрдо решила, что у меня будет дом и родные. Мне мил Мур-Хаус, и я буду жить в Мур-Хаусе; мне милы Диана и Мэри, и я на всю жизнь привяжусь к Диане и Мэри. Мне было бы приятно и полезно иметь пять тысяч фунтов; но меня терзали и угнетали бы двадцать тысяч, которые к тому же по справедливости никогда не могли бы стать моими, пусть даже могли бы по закону. Итак, я отдаю вам то, что для меня совершенно излишне. Пусть не будет ни возражений, ни споров об этом; уговоримся меж собою и решим дело сразу.

— Так поступают, поддавшись первому порыву; на обдумывание подобного дела надобно потратить дни, прежде чем ваше слово можно будет счесть окончательным.

— О! Если вы сомневаетесь лишь в моей искренности, то я спокойна; вы ведь видите справедливость дела?

— Известную справедливость я вижу; но это противно всякому обыкновению. К тому же всё состояние принадлежит вам по праву: дядя мой нажил его собственными трудами; он был волен оставить его кому пожелает; он оставил его вам. В конце концов, справедливость дозволяет вам сохранить его: вы можете с чистой совестью считать его всецело своим.

— Для меня, — сказала я, — это столь же дело чувства, сколь и совести: я должна дать волю своим чувствам; мне так редко выпадала к тому возможность. Спорьте вы, возражайте и досаждайте мне хоть целый год — я всё равно не отрекусь от той сладостной отрады, которую мне уже приоткрыло, — отрады хотя бы отчасти отплатить за великое благодеяние и обрести себе друзей на всю жизнь.

— Вы так думаете сейчас, — отозвался Сент-Джон, — оттого что не знаете, что значит обладать богатством, а стало быть, и наслаждаться им; вы не в силах вообразить, какую весомость придали бы вам двадцать тысяч фунтов, какое место они позволили бы вам занять в обществе, какие виды они открыли бы перед вами; вы не можете...

— А вы, — перебила я, — вовсе не в силах вообразить, как я жажду братской и сестринской любви. У меня никогда не было дома, никогда не было братьев или сестёр; теперь они у меня должны быть и будут; ведь вы не откажетесь принять меня и признать своею, не правда ли?

— Джейн, я буду вам братом, мои сёстры будут вам сёстрами — и без того, чтобы вы жертвовали своими законными правами.

— Братом? Да — за тысячу лиг отсюда! Сёстрами? Да — гнущими спину среди чужих людей! Я — богата, обременена золотом, которого не заработала и не заслужила! Вы — без гроша! Славное же равенство и братство! Тесный союз! Задушевная близость!

— Но, Джейн, ваше стремление к семейным узам и домашнему счастью может осуществиться иначе, нежели тем способом, о котором вы помышляете: вы можете выйти замуж.

— Опять вздор! Замуж! Я не хочу замуж и никогда не выйду.

— Это уж чересчур: подобные рискованные заверения — свидетельство того волнения, во власти которого вы сейчас пребываете.

— Это вовсе не чересчур: я знаю, что чувствую и как противна самая мысль о замужестве моим наклонностям. Никто не возьмёт меня по любви; а быть предметом простого денежного расчёта я не желаю. И мне не нужен чужак — безучастный, посторонний, непохожий на меня; мне нужны мои родные, те, с кем я в полном сердечном согласии. Скажите ещё раз, что будете мне братом: когда вы произнесли эти слова, я была довольна, счастлива; повторите их, если можете, повторите искренне.

— Думаю, что могу. Я знаю, что всегда любил своих сестёр; и знаю, на чём зиждется моя к ним привязанность, — на уважении к их достоинствам и восхищении их дарованиями. У вас тоже есть твёрдые устои и ум; ваши вкусы и привычки схожи с вкусами Дианы и Мэри; ваше присутствие мне всегда приятно; в беседе с вами я уже некоторое время нахожу целительное утешение. Я чувствую, что легко и естественно могу дать вам место в своём сердце как третьей, младшей сестре.

— Благодарю вас; на сегодня мне этого довольно. А теперь вам лучше уйти; ибо, задержись вы дольше, вы, пожалуй, снова раздражите меня какой-нибудь недоверчивой оговоркой.

— А школа, мисс Эйр? Её теперь, полагаю, придётся закрыть?

— Нет. Я останусь на месте учительницы, покуда вы не подыщете мне замену.

Он одобрительно улыбнулся; мы обменялись рукопожатием, и он откланялся.

Мне нет нужды подробно излагать дальнейшую борьбу, что мне пришлось выдержать, и доводы, к которым я прибегала, дабы уладить дело с наследством так, как мне хотелось. Задача моя была весьма нелегка; но, поскольку я была непреклонно решительна, — поскольку кузены мои в конце концов увидели, что мысль моя действительно и неколебимо утвердилась на справедливом разделе имущества, — поскольку в глубине души они не могли не чувствовать всей правоты моего намерения и, сверх того, не могли внутренне не сознавать, что на моём месте поступили бы в точности так, как желала поступить я, — они наконец уступили настолько, что согласились передать дело на третейский суд. Судьями были избраны мистер Оливер и один искусный законник: оба сошлись во мнении со мною; я взяла верх. Были составлены передаточные бумаги: Сент-Джон, Диана, Мэри и я — каждый из нас сделался обладателем достатка.