Chapter 20 of 38

ГЛАВА XX

Я забыла задёрнуть полог, что обыкновенно делала, а также опустить оконную штору. Оттого, когда луна, полная и яркая (ибо ночь выдалась ясная), в своём течении добралась до того участка неба, что был напротив моего окна, и заглянула ко мне сквозь незашторенные стёкла, её великолепный взор пробудил меня. Очнувшись глубокой ночью, я открыла глаза на её диск — серебристо-белый и хрустально прозрачный. Он был прекрасен, но слишком торжествен: я приподнялась и протянула руку, чтобы задёрнуть полог.

Боже милостивый! Что за крик!

Ночь — её тишина, её покой — была разорвана надвое диким, резким, пронзительным звуком, что пронёсся из конца в конец по всему Торнфилд-холлу.

Пульс мой оборвался, сердце замерло, протянутая рука окаменела. Крик угас и не повторился. Право, кто бы ни издал этот ужасающий вопль, он не смог бы вскоре повторить его: даже самый ширококрылый кондор Анд не сумел бы дважды кряду исторгнуть подобный клич из окутанного облаками гнезда. Существу, породившему такой звук, надобно было передохнуть, прежде чем повторить усилие.

Крик исходил с третьего этажа, ибо пронёсся у меня над головой. И над головой — да, в комнате как раз над потолком моей спальни — я теперь различила борьбу: судя по шуму, смертельную; и приглушённый голос выкрикнул:

— Помогите! Помогите! Помогите! — трижды, торопливо.

— Неужели никто не придёт? — вопил он; а затем, пока неистово продолжалась возня и топот, я разобрала сквозь доски и штукатурку:

— Рочестер! Рочестер! Ради Бога, придите!

Отворилась дверь спальни: кто-то побежал, вернее, ринулся по галерее. Наверху затопали по полу другие шаги, что-то упало — и настала тишина.

Я кое-как оделась, хоть ужас сотрясал все мои члены; я вышла из комнаты. Все спящие пробудились: возгласы, испуганный ропот раздавались в каждой комнате; дверь за дверью распахивались; выглядывал один, выглядывал другой; галерея наполнилась. И джентльмены, и дамы покинули свои постели; и «Ах! Что это?» — «Кто ранен?» — «Что случилось?» — «Принесите свет!» — «Пожар?» — «Грабители?» — «Куда бежать?» — сыпалось в смятении со всех сторон. Не будь лунного света, они пребывали бы в полной темноте. Они метались туда-сюда, сбивались в кучу; иные всхлипывали, иные спотыкались: смятение было неописуемым.

— Где, чёрт побери, Рочестер? — вскричал полковник Дент. — Я не нашёл его в постели.

— Здесь! Здесь! — раздалось в ответ. — Успокойтесь все: я иду.

И дверь в конце галереи отворилась, и мистер Рочестер вышел со свечой: он только что спустился с верхнего этажа. Одна из дам тотчас подбежала к нему и вцепилась в его руку: то была мисс Ингрэм.

— Что за страшное событие произошло? — сказала она. — Говорите! Пусть мы разом узнаем худшее!

— Только не тяните меня вниз и не задушите, — отозвался он, ибо теперь к нему льнули обе мисс Эштон, а две вдовствующие дамы в необъятных белых пеньюарах надвигались на него, точно корабли на всех парусах.

— Всё в порядке! Всё в порядке! — воскликнул он. — Это всего лишь репетиция «Много шума из ничего». Дамы, отступите, не то я стану опасен.

И вид у него был опасный: чёрные глаза метали искры. С усилием совладав с собой, он прибавил:

— Служанке привиделся кошмар, вот и всё. Она особа возбудимая, нервная: обратила свой сон в призрак или что-то в этом роде, без сомнения, и с перепугу забилась в припадке. А теперь мне надобно проводить вас всех обратно по комнатам, ибо, покуда дом не успокоится, за ней не приглядеть. Джентльмены, будьте любезны подать дамам пример. Мисс Ингрэм, я уверен, вы не преминёте выказать превосходство над пустыми страхами. Эми и Луиза, вернитесь в свои гнёздышки, как подобает паре голубок, коими вы и являетесь. Mesdames, — обратился он к вдовам, — вы наверняка простудитесь, если ещё задержитесь в этой стылой галерее.

И так, поочерёдно то улещивая, то повелевая, он ухитрился вновь водворить их всех по отдельным спальням. Я не стала дожидаться приказа воротиться в свою, но удалилась незамеченной, как незамеченной её и покинула.

Однако не для того, чтобы лечь спать: напротив, я принялась тщательно одеваться. Звуки, что я слышала после вопля, и слова, что были произнесены, вероятно, донеслись только до меня, ибо исходили из комнаты над моею; но они убеждали меня, что ужас, поразивший дом, вызван вовсе не сном служанки и что объяснение, данное мистером Рочестером, — лишь вымысел, сочинённый, дабы успокоить гостей. Итак, я оделась, чтобы быть готовой на всякий случай. Одевшись, я долго сидела у окна, глядя на безмолвные угодья и посеребрённые поля и ожидая сама не зная чего. Мне казалось, что за странным криком, борьбой и зовом должно последовать некое событие.

Нет: воцарилась тишина. Всякий ропот и движение постепенно улеглись, и примерно через час Торнфилд-холл снова затих, как пустыня. Казалось, сон и ночь вновь вступили в свои владения. Меж тем луна склонялась к закату: вот-вот она должна была скрыться. Не желая сидеть в холоде и мраке, я решила прилечь на постель, как была, одетая. Я отошла от окна и почти бесшумно ступала по ковру; когда же я наклонилась, чтобы снять туфли, чья-то осторожная рука тихонько постучала в дверь.

— Я нужна? — спросила я.

— Вы встали? — спросил голос, который я и ожидала услышать, а именно голос моего хозяина.

— Да, сэр.

— И одеты?

— Да.

— Тогда выходите, только тихо.

Я повиновалась. Мистер Рочестер стоял в галерее со свечой.

— Вы мне нужны, — сказал он. — Идите за мной, не спешите и не шумите.

Туфли мои были на тонкой подошве: я ступала по устланному циновками полу тихо, как кошка. Он скользнул вдоль галереи, поднялся по лестнице и остановился в тёмном, низком коридоре рокового третьего этажа; я следовала за ним и встала рядом.

— У вас в комнате есть губка? — спросил он шёпотом.

— Да, сэр.

— А нюхательная соль — летучая соль?

— Есть.

— Ступайте и принесите и то, и другое.

Я вернулась, отыскала губку на умывальнике, соль в ящике комода и вновь проделала обратный путь. Он всё ещё ждал; в руке он держал ключ; приблизившись к одной из маленьких чёрных дверей, он вставил ключ в замок, помедлил и снова обратился ко мне.

— Вам не делается дурно при виде крови?

— Полагаю, что нет: меня ещё не испытывали.

Отвечая, я ощутила трепет, но ни холода, ни дурноты.

— Дайте-ка мне вашу руку, — сказал он. — Нельзя рисковать обмороком.

Я вложила свои пальцы в его ладонь. «Тёплая и твёрдая», — заметил он, повернул ключ и отворил дверь.

Я увидела комнату, которую, помнилось, видала прежде, в тот день, когда миссис Фэйрфакс водила меня по дому: она была увешана гобеленами; но теперь гобелен в одном месте был приподнят, и обнажилась дверь, прежде скрытая. Дверь эта была отворена; из комнаты за нею струился свет; оттуда доносился рычащий, хватающий звук, почти как у грызущейся собаки. Мистер Рочестер, поставив свечу, сказал мне: «Погодите минутку», — и прошёл во внутренний покой. Взрыв хохота встретил его появление; поначалу шумный, он оборвался на собственном бесовском «ха-ха!» Грейс Пул. Стало быть, она была там. Он без слов чем-то распорядился, хотя я слышала, как тихий голос обратился к нему; затем вышел и затворил за собою дверь.

— Сюда, Джейн! — сказал он; и я обогнула большую кровать, чей задёрнутый полог скрывал изрядную часть комнаты. У изголовья стояло кресло: в нём сидел мужчина, одетый, но без сюртука; он был недвижим; голова его была откинута назад, глаза закрыты. Мистер Рочестер поднёс к нему свечу; в бледном, будто безжизненном лице я узнала того незнакомца, Мэзона; я увидела также, что бельё его на одном боку и одна рука почти насквозь пропитались кровью.

— Держите свечу, — сказал мистер Рочестер, и я взяла её; он принёс с умывальника таз с водой: — Держите это, — сказал он. Я повиновалась. Он взял губку, окунул её и смочил похожее на мертвенное лицо; попросил мой флакон с нюхательной солью и поднёс к ноздрям. Мистер Мэзон вскоре приоткрыл глаза; он застонал. Мистер Рочестер расстегнул рубаху раненого, чья рука и плечо были перевязаны; он губкой стёр кровь, что быстро сочилась.

— Есть ли непосредственная опасность? — прошептал мистер Мэзон.

— Пустое! Нет — всего лишь царапина. Не поддавайтесь так, дружище: держитесь! Я сейчас сам приведу к вам врача; надеюсь, к утру вас можно будет перевезти. Джейн, — продолжал он.

— Сэр?

— Мне придётся оставить вас в этой комнате с этим джентльменом на час, а быть может, и на два; вы будете стирать кровь губкой, как это делал я, когда она вновь выступит; если он ослабеет, поднесите к его губам стакан воды с той подставки, а к носу — вашу соль. Вы не будете говорить с ним ни под каким предлогом — а вы, Ричард, поплатитесь жизнью, если заговорите с нею: разомкните уста, разволнуйтесь — и я не отвечаю за последствия.

Бедняга снова застонал; он словно не смел шевельнуться; страх — то ли перед смертью, то ли перед чем-то ещё — казалось, почти сковал его. Мистер Рочестер вложил мне в руку окровавленную теперь губку, и я принялась орудовать ею, как это делал он. С мгновение он смотрел на меня, затем, промолвив: «Помните! Никаких разговоров», — вышел из комнаты. Странное чувство охватило меня, когда ключ заскрежетал в замке и звук его удаляющихся шагов затих.

Итак, вот я на третьем этаже, запертая в одной из его таинственных келий; вокруг меня ночь; под моими глазами и руками — бледное, окровавленное зрелище; убийца, отделённая от меня всего лишь единственной дверью: да — вот что было ужасно; остальное я могла вынести; но я содрогалась при мысли, что Грейс Пул вырвется на меня.

Однако мне надлежало оставаться на посту. Мне надлежало не сводить глаз с этого мертвенного лика — с этих синих, застылых губ, коим запрещено размыкаться, — с этих глаз, то закрытых, то открытых, то блуждающих по комнате, то останавливающихся на мне, но всегда подёрнутых тусклою пеленою ужаса. Мне надлежало вновь и вновь окунать руку в таз с кровью и водою и стирать сочащуюся кровь. Мне надлежало видеть, как свет неоправленной свечи меркнет над моим трудом; как сгущаются тени на старинных узорчатых гобеленах вокруг меня, как чернеют они под пологом огромной старой кровати и странно дрожат над дверцами большого шкафа напротив — чья лицевая сторона, разделённая на двенадцать панелей, несла в мрачном изображении головы двенадцати апостолов, каждая заключённая в отдельную панель, точно в раму; а над ними, наверху, вздымалось чёрное распятие с умирающим Христом.

Смотря по тому, где нависала зыбкая мгла и куда падал трепещущий отблеск, то морщил чело бородатый врач Лука, то развевались длинные волосы святого Иоанна; а мгновение спустя из панели проступало дьявольское лицо Иуды, будто оживая и грозя явить архипредателя — самого Сатану — в облике своего приспешника.

Среди всего этого мне приходилось не только смотреть, но и слушать: прислушиваться к движениям дикого зверя или беса в том боковом логове. Но со времени посещения мистера Рочестера там будто всё было заворожено: за всю ночь я услыхала лишь три звука с тремя долгими промежутками — скрип шага, мимолётно возобновившееся собачье рычание и глубокий человеческий стон.

А затем меня одолели собственные мысли. Что за преступление воплотилось живьём в этом уединённом особняке и не могло быть ни изгнано, ни укрощено хозяином? Что за тайна прорывалась то огнём, то кровью в самые глухие часы ночи? Что за существо, скрытое под лицом и обликом обыкновенной женщины, издавало голос то насмешливого демона, то хищной птицы, ищущей падали?

А этот человек, над которым я склонялась, — этот заурядный, тихий незнакомец — как оказался он опутан этой сетью ужаса? И отчего Фурия набросилась именно на него? Что заставило его искать эту часть дома в неурочный час, когда ему полагалось спать в постели? Я слышала, как мистер Рочестер отвёл ему комнату внизу — что же привело его сюда? И отчего теперь он так покорен под учинённым над ним насилием или предательством? Отчего он так безропотно подчинялся утаиванию, которое навязывал мистер Рочестер? Отчего мистер Рочестер настаивал на этом утаивании? Над его гостем совершили насилие, на его собственную жизнь прежде уже гнусно покушались; и обе эти попытки он заглушил тайною и погрузил в забвение! Наконец, я видела, что мистер Мэзон покорен мистеру Рочестеру; что властная воля последнего всецело господствует над безволием первого: те немногие слова, что прошли меж ними, убедили меня в этом. Было очевидно, что в прежнем их общении пассивный нрав одного привычно подчинялся деятельной энергии другого; откуда же тогда взялось смятение мистера Рочестера, когда он услыхал о прибытии мистера Мэзона? Отчего одно лишь имя этого безответного человека — которого теперь его слово усмиряло, как ребёнка, — несколько часов назад обрушилось на него, как молния на дуб?

О! Я не могла забыть его взгляда и бледности, когда он прошептал: «Джейн, меня сразили — меня сразили, Джейн». Я не могла забыть, как трепетала рука, которую он опёр о моё плечо; и немалое, видно, было дело, что могло так согнуть непреклонный дух и потрясти крепкое тело Фэйрфакса Рочестера.

«Когда же он придёт? Когда же он придёт?» — вопрошала я про себя, а ночь всё тянулась и тянулась, а мой истекающий кровью больной никнул, стонал, слабел; и ни день, ни помощь не приходили. Я вновь и вновь подносила воду к белым губам Мэзона; вновь и вновь предлагала ему бодрящую соль: усилия мои казались тщетными; страдание ли телесное, душевное ли, или потеря крови, или всё три вместе быстро подрывали его силы. Он так стонал и выглядел таким слабым, диким и потерянным, что я боялась — он умирает; а мне нельзя было даже заговорить с ним.

Свеча, догорев наконец, погасла; и когда она угасала, я заметила серые полоски света, пробивавшиеся из-за оконных занавесей: близился рассвет. Вскоре я услышала, как далеко внизу, из отдалённой своей конуры во дворе, залаял Пилот: надежда ожила. И не напрасно: ещё через пять минут скрежет ключа и поддавшийся замок возвестили, что моей страже пришла смена. Продлилась она не более двух часов; иная неделя казалась мне короче.

Вошёл мистер Рочестер, а с ним и хирург, за которым он ездил.

— Ну, Картер, будьте расторопны, — сказал он последнему, — даю вам всего полчаса на то, чтобы промыть рану, наложить повязки, свести больного вниз и всё прочее.

— Но в состоянии ли он двигаться, сэр?

— Без сомнения; ничего серьёзного; он нервничает, надобно поддержать в нём бодрость духа. Ну же, за дело.

Мистер Рочестер отдёрнул плотную занавесь, поднял холщовую штору, впустил в комнату столько дневного света, сколько было можно; и я с удивлением и радостью увидела, как далеко продвинулся рассвет: какие розовые полосы уже разгорались на востоке. Затем он подошёл к Мэзону, которого хирург уже осматривал.

— Ну, дружище, как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Боюсь, она меня доконала, — послышался слабый ответ.

— Ни капли! — мужайтесь! Через две недели вы едва ли будете хуже, чем прежде: вы потеряли немного крови, только и всего. Картер, уверьте его, что опасности нет.

— Это я могу сделать с чистой совестью, — сказал Картер, уже снявший повязки, — жаль только, что я не поспел сюда пораньше: тогда бы он не потерял столько крови. Но что это? Плоть на плече не только рассечена, но и разорвана. Эта рана нанесена не ножом: тут поработали зубы!

— Она укусила меня, — пробормотал он. — Она терзала меня, как тигрица, когда Рочестер отнял у неё нож.

— Вам не следовало поддаваться: надо было тотчас же схватиться с нею, — сказал мистер Рочестер.

— Но при таких обстоятельствах что можно было сделать? — возразил Мэзон. — О, это было ужасно! — прибавил он, содрогаясь. — А я и не ждал этого: поначалу она казалась такою тихой.

— Я предупреждал вас, — ответил его друг, — я говорил: будьте настороже, когда подойдёте к ней. К тому же вы могли бы подождать до завтра и взять меня с собою: чистое безрассудство — идти на это свидание нынче ночью, да ещё одному.

— Я думал, что смогу сделать что-нибудь доброе.

— Вы думали! вы думали! Да, меня выводит из терпения, когда я вас слушаю; но, впрочем, вы уже пострадали и, верно, ещё довольно пострадаете за то, что не послушались моего совета, так что не стану больше говорить об этом. Картер — скорее! — скорее! Скоро взойдёт солнце, а мне надо его увезти.

— Сию минуту, сэр; плечо как раз перевязано. Надо осмотреть ещё эту рану на руке: думаю, она и сюда запустила зубы.

— Она сосала кровь: она сказала, что выпьет моё сердце до дна, — проговорил Мэзон.

Я видела, как мистер Рочестер вздрогнул: необыкновенно резкое выражение отвращения, ужаса, ненависти исказило его лицо почти до неузнаваемости; но он лишь произнёс:

— Полно, молчите, Ричард, и не обращайте внимания на её бред: не повторяйте его.

— Хотел бы я его забыть, — был ответ.

— Забудете, когда покинете страну: когда вернётесь в Спаниш-Таун, сможете думать о ней как об умершей и погребённой — или, вернее, вам вовсе незачем будет о ней думать.

— Невозможно забыть эту ночь!

— Вовсе не невозможно: соберитесь с духом, друг мой. Два часа назад вы полагали себя дохлой сельдью, а теперь живёхоньки и разговариваете. Ну вот! — Картер уже покончил с вами или почти покончил; я вмиг приведу вас в приличный вид. Джейн, — он впервые обратился ко мне с той минуты, как вернулся, — возьмите этот ключ: спуститесь в мою спальню и пройдите прямо в гардеробную; откройте верхний ящик шкафа, достаньте чистую сорочку и шейный платок и принесите их сюда; да поживее.

Я пошла; отыскала указанный им шкаф, нашла названные вещи и вернулась с ними.

— Теперь, — сказал он, — станьте по ту сторону кровати, пока я займусь его туалетом; но не покидайте комнаты: вы, быть может, снова понадобитесь.

Я отошла, куда мне было велено.

— Не было ли внизу кого движущегося, когда вы спускались, Джейн? — спросил вскоре мистер Рочестер.

— Нет, сэр; всё было тихо.

— Мы ловко тебя вывезем, Дик; и это будет лучше и для тебя, и для того несчастного создания там, наверху. Я долго старался избежать огласки, и мне вовсе не хотелось бы, чтобы она случилась под конец. Вот, Картер, помогите ему надеть жилет. Где вы оставили свой отороченный мехом плащ? Без него вам и мили не проехать, я знаю, в этом проклятом холодном климате. В вашей комнате? — Джейн, сбегайте в комнату мистера Мэзона — ту, что рядом с моей, — и принесите плащ, который вы там увидите.

Снова я побежала и снова вернулась, неся огромный плащ, подбитый и оторочённый мехом.

— А теперь у меня для вас ещё одно поручение, — сказал мой неутомимый хозяин, — вам придётся опять сходить в мою комнату. Какое счастье, что вы обуты в бархат, Джейн! — топающий гонец никуда не годился бы в такую минуту. Откройте средний ящик моего туалетного стола и достаньте оттуда небольшой пузырёк и маленький стакан, которые там найдёте, — живо!

Я слетала туда и обратно, принеся требуемое.

— Отлично! Теперь, доктор, я возьму на себя смелость дать ему одну дозу под мою собственную ответственность. Этот эликсир я раздобыл в Риме у одного итальянского шарлатана — малого, которого вы, Картер, спустили бы с лестницы. Пользоваться им без разбору не следует, но при случае он хорош: как вот теперь, например. Джейн, немного воды.

Он протянул крошечный стакан, и я до половины наполнила его из графина, стоявшего на умывальнике.

— Довольно; теперь смочите горлышко пузырька.

Я исполнила это; он отмерил двенадцать капель багровой жидкости и поднёс стакан Мэзону.

— Пейте, Ричард: это придаст вам бодрости, которой вам недостаёт, часа на два.

— Но не повредит ли мне это? — не воспалит ли?

— Пейте! пейте! пейте!

Мистер Мэзон повиновался, ибо противиться было явно бесполезно. Теперь он был одет; лицо его ещё оставалось бледным, но он уже не был окровавлен и запачкан. Мистер Рочестер дал ему посидеть минуты три после того, как тот проглотил жидкость, а затем взял его под руку.

— Теперь я уверен, что вы сможете подняться на ноги, — сказал он, — попробуйте.

Больной встал.

— Картер, возьмите его под другое плечо. Бодритесь, Ричард; шагайте — вот так!

— Мне и вправду лучше, — заметил мистер Мэзон.

— Уверен, что так. Ну, Джейн, ступайте вперёд нас к чёрной лестнице; отодвиньте засов на двери бокового прохода и скажите кучеру почтовой кареты, которую увидите во дворе — или чуть за его пределами, ибо я велел ему не громыхать колёсами по мостовой, — чтобы был наготове; мы идём. И ещё, Джейн: если кто-нибудь окажется поблизости, подойдите к подножию лестницы и кашляните.

К этому времени было уже половина шестого, и солнце готово было вот-вот взойти; но кухню я застала всё ещё тёмной и безмолвной. Дверь бокового прохода была заперта на засов; я открыла её как можно тише: весь двор был тих; но ворота стояли распахнутыми настежь, а за ними ждала почтовая карета с уже запряжёнными лошадьми и кучером на козлах. Я подошла к нему и сказала, что господа сейчас выйдут; он кивнул; затем я осторожно огляделась и прислушалась. Тишина раннего утра дремала повсюду; занавеси на окнах комнат прислуги были ещё задёрнуты; в убелённых цветом плодовых деревьях сада, чьи ветви свисали, точно белые гирлянды, над стеной, ограждавшей одну сторону двора, только-только защебетали пташки; каретные лошади время от времени били копытами в своих запертых конюшнях; всё прочее было недвижно.

Наконец появились господа. Мэзон, поддерживаемый мистером Рочестером и хирургом, шёл, казалось, довольно сносно; они помогли ему сесть в карету, за ним последовал Картер.

— Позаботьтесь о нём, — сказал мистер Рочестер последнему, — и держите его у себя, покуда он совсем не поправится: через день-другой я приеду верхом узнать, как он поживает. Ричард, как ты?

— Свежий воздух оживляет меня, Фэйрфакс.

— Оставьте окно с его стороны открытым, Картер; ветра нет — прощай, Дик.

— Фэйрфакс...

— Ну, что ещё?

— Пусть о ней позаботятся; пусть с нею обходятся как можно бережнее; пусть её... — он осёкся и разразился слезами.

— Я делаю всё, что в моих силах; делал и буду делать, — был ответ; он захлопнул дверцу кареты, и экипаж покатил прочь.

— И всё же дай Бог, чтобы всему этому пришёл конец! — прибавил мистер Рочестер, затворяя и запирая на засов тяжёлые ворота двора.

Сделав это, он медленным шагом и с рассеянным видом направился к калитке в стене, окаймлявшей сад. Я, полагая, что более ему не нужна, собралась было вернуться в дом; но снова услышала, как он зовёт: «Джейн!» Он отворил калитку и стоял у неё, поджидая меня.

— Побудьте немного там, где есть хоть какая-то свежесть, — сказал он, — этот дом — сущая темница: разве вы этого не чувствуете?

— Мне он кажется великолепным особняком, сэр.

— Пелена неопытности застилает вам глаза, — ответил он, — и вы видите его сквозь чарующую дымку: вам не разглядеть, что позолота — это тина, а шёлковые драпировки — паутина; что мрамор — жалкий сланец, а полированное дерево — не более чем гнилая щепа да чешуйчатая кора. А вот здесь, — он указал на зелёный уголок, куда мы вошли, — всё подлинно, отрадно и чисто.

Он побрёл по дорожке, окаймлённой самшитом, с яблонями, грушами и вишнями по одну сторону и с грядкой по другую, полной всевозможных старомодных цветов — левкоев, турецкой гвоздики, первоцветов, анютиных глазок, вперемешку с полынью, шиповником и разными душистыми травами. Свежи они были теперь, как только могли их сделать чередование апрельских ливней и проблесков солнца, за которыми последовало прелестное весеннее утро: солнце как раз всходило в испещрённое облаками небо на востоке, и лучи его озаряли увитые росистой листвою деревья сада и струились вниз по тихим дорожкам под ними.

— Джейн, не желаете ли цветок?

Он сорвал полураспустившуюся розу, первую на кусте, и подал её мне.

— Благодарю, сэр.

— Нравится ли вам этот восход, Джейн? Это небо с высокими и лёгкими облаками, которым непременно суждено растаять, когда день разгорится, — этот безмятежный и благоуханный воздух?

— Нравится, очень.

— Странную ночь вы провели, Джейн.

— Да, сэр.

— И она согнала краску с вашего лица — было ли вам страшно, когда я оставил вас наедине с Мэзоном?

— Я боялась, как бы кто-нибудь не вышел из внутренней комнаты.

— Но я ведь запер дверь — ключ был у меня в кармане: я был бы нерадивым пастухом, оставь я овечку — мою любимую овечку — так близко от волчьего логова, без охраны: вы были в безопасности.

— Так Грейс Пул по-прежнему будет жить здесь, сэр?

— О да! не забивайте себе голову мыслями о ней — выкиньте это из головы.

— И всё же мне кажется, что ваша жизнь едва ли в безопасности, покуда она остаётся.

— Не бойтесь — я сам о себе позабочусь.

— Миновала ли теперь та опасность, которой вы страшились этой ночью, сэр?

— За это я не поручусь, пока Мэзон не покинет Англию; да и тогда — тоже. Жить для меня, Джейн, всё равно что стоять на корке кратера, которая может треснуть и извергнуть пламя в любой день.

— Но мистер Мэзон, кажется, человек, легко поддающийся влиянию. Ваша власть над ним, сэр, очевидно, сильна: он никогда не осмелится бросить вам вызов или намеренно причинить вам вред.

— О нет! Мэзон не бросит мне вызова; да и, зная это, не станет вредить мне намеренно — но невзначай он мог бы в одно мгновение, единым неосторожным словом лишить меня если не жизни, то навеки — счастья.

— Скажите ему, чтобы был осторожен, сэр: дайте ему знать, чего вы боитесь, и укажите, как отвратить опасность.

Он сардонически рассмеялся, порывисто схватил мою руку и столь же порывисто отбросил её.

— Если бы я мог это сделать, простушка, где была бы тогда опасность? Уничтожена в единый миг. С тех пор как я знаю Мэзона, мне стоило лишь сказать ему «Сделай то-то», и дело бывало сделано. Но в этом случае я не могу давать ему приказаний: я не могу сказать «Остерегайся повредить мне, Ричард», ибо мне непременно надо держать его в неведении, что вред мне вообще возможен. Теперь вы озадачены; и я озадачу вас ещё пуще. Вы ведь мой маленький друг, не правда ли?

— Мне отрадно служить вам, сэр, и повиноваться вам во всём, что справедливо.

— Именно так: я вижу, что это правда. Я вижу неподдельное довольство в вашей поступи и осанке, в ваших глазах и лице, когда вы помогаете мне и радуете меня — трудитесь для меня и вместе со мной, как вы, со свойственной вам манерой, выражаетесь, «во всём, что справедливо»; ибо, вели я вам сделать что-нибудь, что вы почли бы дурным, не было бы ни лёгкой поступи, ни ловкого проворства, ни живого взгляда, ни оживлённого румянца. Мой друг тогда обратился бы ко мне, тихий и бледный, и сказал бы: «Нет, сэр; это невозможно: я не могу этого сделать, ибо это дурно» — и сделался бы неколебим, как неподвижная звезда. Вот так и вы имеете надо мною власть и можете причинить мне вред; и всё же я не смею показать вам, где я уязвим, — как бы вы, при всей вашей верности и дружелюбии, не поразили меня тотчас же насмерть.

— Если вам нечего опасаться от мистера Мэзона больше, чем от меня, сэр, то вы в полной безопасности.

— Дай-то Бог, чтобы это было так! Вот, Джейн, беседка; присядьте.

Беседка представляла собою арку в стене, увитую плющом; в ней стояла деревенская скамья. Мистер Рочестер занял её, оставив, впрочем, место и для меня; но я остановилась перед ним.

— Садитесь, — сказал он, — скамья довольно длинна для двоих. Вы ведь не колеблетесь занять место подле меня? Разве это дурно, Джейн?

Я ответила ему тем, что села: отказать, я чувствовала, было бы неразумно.

— Теперь, мой маленький друг, покуда солнце пьёт росу — покуда все цветы в этом старом саду пробуждаются и раскрываются, а птицы носят своим птенцам завтрак из Торнфилда, а ранние пчёлы принимаются за первый урок труда, — я изложу вам один случай, который вы должны постараться вообразить своим собственным; но сначала взгляните на меня и скажите мне, что вы спокойны и не боитесь, будто я поступаю дурно, удерживая вас, или что вы дурно поступаете, оставаясь.

— Нет, сэр; я довольна.

— Что ж, Джейн, призовите на помощь ваше воображение: вообразите, что вы более не благовоспитанная и приученная к порядку девушка, а необузданный мальчишка, которого баловали с самого детства; представьте себя в далёкой чужой стране; вообразите, что там вы совершаете роковую ошибку — неважно, какого свойства и по каким побуждениям, — но такую, последствия которой будут преследовать вас всю жизнь и отравят всё ваше существование. Заметьте, я не говорю — преступление; я не говорю о пролитии крови или ином греховном деянии, за которое виновный подлежал бы суду закона: моё слово — ошибка. Плоды содеянного со временем становятся для вас вовсе непереносимыми; вы принимаете меры, чтобы облегчить своё положение: меры необычные, но ни противозаконные, ни преступные. И всё же вы несчастны, ибо надежда покинула вас на самом рубеже жизни: ваше солнце в полдень меркнет в затмении, которое, вы чувствуете, не покинет его до самого заката. Горькие и низменные воспоминания сделались единственной пищей вашей памяти: вы скитаетесь тут и там, ища покоя в изгнании, счастья в наслаждениях — я разумею бессердечные, чувственные наслаждения, что притупляют разум и иссушают чувство. С усталым сердцем и увядшей душой вы возвращаетесь домой после многих лет добровольного изгнания: вы заводите новое знакомство — как или где, неважно; вы находите в этом незнакомце многое из тех добрых и светлых качеств, которые вы искали двадцать лет и прежде никогда не встречали; и все они свежи, здоровы, без пятна и без порчи. Такое общество возрождает, обновляет вас: вы чувствуете, что возвращаются лучшие дни — более высокие желания, более чистые чувства; вам хочется начать жизнь заново и провести остаток отпущенных вам дней так, как подобает бессмертному существу. Чтобы достигнуть этой цели, вправе ли вы переступить через препятствие обычая — через простую условную преграду, которую ни ваша совесть не освящает, ни ваш рассудок не одобряет?

Он умолк, ожидая ответа: а что мне было сказать? О, если бы какой-нибудь добрый дух подсказал мне разумный и удовлетворительный ответ! Тщетное упование! Западный ветер шептал в плюще вокруг меня; но никакой кроткий Ариэль не заимствовал его дыхания, чтобы обратить в речь; птицы пели в вершинах деревьев, но песнь их, как ни была она сладостна, оставалась бессловесной.

Мистер Рочестер снова повторил свой вопрос:

— Вправе ли скитавшийся и грешный, но ныне ищущий покоя и раскаявшийся человек бросить вызов мнению света, дабы навеки привязать к себе эту кроткую, милую, отрадную незнакомку и тем обрести душевный мир и обновление жизни?

— Сэр, — отвечала я, — покой скитальца или исправление грешника никогда не должны зависеть от подобного ему создания. Мужчины и женщины умирают; философы теряют твёрдость в мудрости, а христиане — в добродетели; если кто-либо из ваших знакомцев страдал и заблуждался, пусть ищет силы к исправлению и утешения к исцелению выше, чем среди равных себе.

— Но орудие — орудие! Бог, вершащий дело, назначает и орудие. Я сам — говорю вам это без всяких иносказаний — был человеком светским, распущенным, беспокойным; и я верю, что нашёл орудие для своего исцеления в...

Он умолк: птицы всё пели, листья тихо шелестели. Я почти удивлялась, что они не прервали своих песен и шёпота, чтобы уловить недосказанное откровение; но им пришлось бы ждать долгие минуты — так затянулось молчание. Наконец я подняла взгляд на медлившего собеседника: он пристально смотрел на меня.

— Маленький друг, — произнёс он совсем изменившимся тоном, — и лицо его тоже переменилось, утратив всю свою мягкость и серьёзность, сделавшись жёстким и насмешливым, — вы приметили мою нежную склонность к мисс Ингрэм: не думаете ли вы, что, женившись на ней, я возродился бы весьма основательно?

Он мгновенно поднялся, прошёл в самый дальний конец аллеи и, когда вернулся, напевал какой-то мотив.

— Джейн, Джейн, — сказал он, останавливаясь передо мной, — вы совсем побледнели от вашего бдения: не проклинаете ли вы меня за то, что я нарушил ваш покой?

— Проклинать вас? Нет, сэр.

— Пожмите мне руку в подтверждение этих слов. Какие холодные пальцы! Прошлой ночью, когда я коснулся их у двери таинственной комнаты, они были теплее. Джейн, когда вы снова будете бодрствовать вместе со мной?

— Всякий раз, как смогу быть полезной, сэр.

— Например, в ночь перед моей свадьбой! Я уверен, что не сумею уснуть. Обещаете ли вы посидеть со мной, чтобы составить мне компанию? С вами я могу говорить о моей прелестнице: ведь теперь вы её видели и знаете.

— Да, сэр.

— Она — редкость, не правда ли, Джейн?

— Да, сэр.

— Статная — настоящая статная красавица, Джейн: рослая, смуглая и пышная; с волосами точь-в-точь такими, какие, должно быть, были у карфагенских дам. Господи помилуй! Вон Дент и Линн на конюшне! Ступайте через кустарник, вон в ту калитку.

Я пошла в одну сторону, он — в другую, и я услышала, как он весело говорил во дворе:

— Мэзон нынче утром опередил вас всех; он уехал ещё до восхода солнца: я поднялся в четыре, чтобы проводить его.