Chapter 8 of 25

Глава V. Закон добычи

Волчонок рос быстро. Отдохнув два дня, он снова отважился выбраться из пещеры. Именно в этой вылазке он наткнулся на молодого горностая, чью мать когда-то помог съесть, и позаботился о том, чтобы детёныш отправился следом за нею. Но на сей раз он не заблудился. Устав, он отыскал дорогу назад к пещере и уснул. И с того дня всякий раз он выходил наружу и обшаривал всё более широкие просторы.

Он стал точнее измерять свою силу и свою слабость, стал понимать, когда быть дерзким, а когда — осторожным. Он нашёл, что благоразумнее быть осторожным всё время, кроме тех редких мгновений, когда, уверившись в собственной храбрости, он давал волю мелким вспышкам ярости и жажды.

Он неизменно превращался в маленького бесёнка ярости, стоило ему набрести на заблудшую куропатку. Никогда не упускал он случая свирепо отозваться на трескотню белки, которую впервые встретил на опалённой сосне. А вид сойки почти всегда доводил его до самого бешеного неистовства, ибо он вовек не забыл клевок в нос, что достался ему от первой представительницы этого племени.

Но бывали времена, когда даже сойка не могла его раззадорить, — и то были времена, когда он чуял опасность от иного бродячего охотника за мясом. Он никогда не забывал ястреба, и его скользящая тень всегда заставляла волчонка припадать к земле в ближайшей чаще. Он больше не ползал враскоряку и уже перенимал повадку своей матери — крадущуюся, вороватую, как будто без всякого усилия, и всё же скользящую с быстротой, столь же обманчивой, сколь и незаметной.

В деле добычи вся удача выпала ему на самом начале. Семеро птенцов куропатки да детёныш горностая составляли всю сумму его убийств. Желание убивать крепло в нём с каждым днём, и он лелеял голодные притязания на белку, что тараторила так болтливо и вечно оповещала всех лесных тварей о приближении волчонка. Но раз птицы летали по воздуху, а белки лазали по деревьям, волчонку оставалось лишь пытаться подкрасться незамеченным к белке, когда та спускалась на землю.

Волчонок питал великое почтение к своей матери. Она умела добывать мясо и никогда не забывала принести ему его долю. Более того, она ничего не боялась. Ему не приходило в голову, что это бесстрашие зиждется на опыте и знании. На него оно действовало как впечатление силы. Мать воплощала собою силу; и, подрастая, он ощущал эту силу в более резких острастках её лапы, а укоряющий тычок её носа сменился рассекающим ударом клыков. За это он тоже почитал свою мать. Она вынуждала его к повиновению, и чем старше он становился, тем короче делался её нрав.

Снова пришёл голод, и волчонок с более ясным сознанием опять узнал укус голода. Волчица истощилась, рыская в поисках мяса. Она теперь редко спала в пещере, проводя большую часть времени на охотничьей тропе, и проводя его тщетно. Голод этот был не долог, но, покуда длился, был жесток. Волчонок больше не находил молока в груди матери, да и сам не добыл себе ни куска мяса.

Прежде он охотился играючи, из чистой радости; теперь же он охотился со смертельной серьёзностью и не находил ничего. И всё же эта неудача ускоряла его развитие. Он с большим тщанием изучал повадки белки и с большей хитростью старался подкрасться к ней и застать врасплох. Он изучал лесных мышей и пытался вырыть их из нор; и многое узнал о повадках соек и дятлов. И настал день, когда тень ястреба уже не загоняла его, припавшего к земле, в кусты. Он стал сильнее, мудрее и увереннее. К тому же он был в отчаянии. И вот он уселся на задние лапы, на виду, посреди открытого места, и вызвал ястреба спуститься с неба. Ибо он знал, что там, паря в синеве над ним, было мясо, мясо, по которому так настойчиво томился его желудок. Но ястреб не пожелал спуститься и принять бой, и волчонок уполз в чащу, скуля от разочарования и голода.

Голод миновал. Волчица принесла домой мясо. То было странное мясо, не похожее на всё, что она приносила прежде. То был котёнок рыси, отчасти подросший, вроде самого волчонка, но не такой большой. И он весь предназначался ему. Мать утолила свой голод в другом месте; хотя он и не ведал, что насытить её пошёл остальной рысий выводок. Не ведал он и того, сколь отчаянным был её поступок. Он знал лишь, что бархатношёрстый котёнок — это мясо, и он ел и с каждым куском становился счастливее.

Полный желудок располагает к бездействию, и волчонок лежал в пещере, засыпая под боком у матери. Его разбудило её рычание. Никогда прежде не слышал он, чтобы она рычала так страшно. Быть может, за всю её жизнь то было самое страшное рычание, какое она когда-либо издавала. Причина тому была, и никто не знал её лучше самой волчицы. Рысье логово не разоряют безнаказанно. В ярком блеске предвечернего света волчонок увидел рысь-мать, припавшую ко входу в пещеру. Шерсть на его спине встала дыбом при этом зрелище. Здесь был страх, и не требовалось инстинкта, чтобы поведать ему о том. А если бы одного вида было мало, то вопль ярости, испущенный чужачкой, — начавшийся рычанием и резко взметнувшийся вверх до хриплого визга, — был сам по себе достаточно убедителен.

Волчонок ощутил укол жизни, что была в нём, встал и доблестно зарычал бок о бок с матерью. Но она с позором отшвырнула его прочь, себе за спину. Из-за низкого свода входа рысь не могла прыгнуть внутрь, а когда она бросилась ползком, волчица кинулась на неё и придавила к земле. Волчонок мало что видел из этой битвы. Стояло неистовое рычание, шипение и визг. Оба зверя катались и метались, рысь рвала и терзала когтями, пуская в ход и зубы, тогда как волчица билась одними зубами.

Однажды волчонок прыгнул вперёд и вонзил зубы в заднюю лапу рыси. Он вцепился и держался, свирепо рыча. Сам того не зная, тяжестью своего тела он сковывал движение лапы и тем самым уберёг мать от многих ран. Перемена в схватке подмяла его под оба тела и вырвала его хватку. В следующий миг обе матери разошлись, и, прежде чем снова сшибиться, рысь ударила по волчонку огромной передней лапой, что распорола ему плечо до кости и отшвырнула его вбок к стене. Тогда к общему гвалту прибавился пронзительный визг боли и страха волчонка. Но битва длилась так долго, что он успел выкричаться и испытать второй прилив храбрости; и конец схватки застал его снова вцепившимся в заднюю лапу и яростно рычащим сквозь стиснутые зубы.

Рысь была мертва. Но волчица была очень слаба и больна. Сперва она ласкала волчонка и вылизывала его израненное плечо; но кровь, что она потеряла, унесла с собою её силы, и целые сутки, день и ночь, она пролежала подле мёртвого врага, без движения, едва дыша. Целую неделю она не покидала пещеры, кроме как за водой, и то движения её были медленны и мучительны. К концу этого срока рысь была съедена, а раны волчицы зажили достаточно, чтобы она смогла снова выйти на охотничью тропу.

Плечо волчонка одеревенело и ныло, и какое-то время он прихрамывал от той страшной раны, что получил. Но мир теперь казался иным. Он расхаживал по нему с большей уверенностью, с чувством доблести, какого не было у него в дни до схватки с рысью. Он взглянул на жизнь в более свирепом её обличье; он сражался; он вонзал зубы в плоть врага; и он уцелел. И из-за всего этого он держался смелее, с оттенком дерзости, что был в нём внове. Он уже не боялся мелочей, и большая часть его робости исчезла, хотя неведомое не переставало теснить его своими тайнами и ужасами, неосязаемыми и вечно грозящими.

Он стал сопровождать мать на охотничьей тропе и повидал немало убийств добычи, начиная играть в них свою роль. И по-своему, смутно, он усвоил закон добычи. Существовало два рода жизни — его собственный род и род иной. К его собственному роду принадлежали он сам и его мать. К иному роду принадлежали все живые существа, что двигались. Но иной род делился надвое. Одна часть была тем, что его собственный род убивал и поедал. Эту часть составляли те, кто не убивал, и мелкие убийцы. Другая часть убивала и поедала его собственный род или же была убиваема и поедаема его собственным родом. И из этого деления возникал закон. Целью жизни было мясо. Сама жизнь была мясом. Жизнь жила за счёт жизни. Были поедающие и поедаемые. Закон гласил: ПОЖИРАЙ ИЛИ БУДЬ ПОЖРАН. Он не облекал этот закон в ясные, чёткие слова и не мудрствовал о нём. Он даже не думал об этом законе; он попросту жил по этому закону, вовсе о нём не размышляя.

Он видел, как закон этот действует вокруг него на каждом шагу. Он съел птенцов куропатки. Ястреб съел мать-куропатку. Ястреб съел бы и его. Позднее, когда он стал грознее, он сам захотел съесть ястреба. Он съел котёнка рыси. Рысь-мать съела бы его, не будь она сама убита и съедена. И так шло всё дальше. Закон этот проживался вокруг него всеми живыми тварями, и он сам был частью и достоянием этого закона. Он был убийцей. Единственной его пищей было мясо, живое мясо, что стремительно убегало прочь пред ним, или взмывало в воздух, или лазало по деревьям, или пряталось в земле, или встречало его лицом к лицу и билось с ним, или же оборачивало всё вспять и гналось за ним.

Думай волчонок по-человечьи, он мог бы подытожить жизнь как ненасытный голод, а мир — как место, где рыщет несметное множество голодов, преследующих и преследуемых, охотящихся и травимых, поедающих и поедаемых, и всё это в слепоте и смятении, с насилием и беспорядком, — хаос обжорства и заклания, где правит случай, безжалостный, бесплановый, бесконечный.

Но волчонок не думал по-человечьи. Он не смотрел на вещи широким взором. Он был односторонен в своих устремлениях и держал в уме лишь одну мысль или желание зараз. Кроме закона добычи, было ещё несметное множество иных, меньших законов, которые ему предстояло усвоить и которым надлежало повиноваться. Мир был полон неожиданностей. Трепет жизни, что была в нём, игра его мышц — то было нескончаемое счастье. Загнать добычу значило испытать восторги и упоение. Его вспышки ярости и битвы были наслаждениями. Сам ужас и тайна неведомого вели его к жизни.

И были облегчения и удовольствия. Иметь полный желудок, лениво дремать на солнышке — такие вещи были полной наградой за его пыл и труды, тогда как самые пыл и труды были уже сами по себе наградою. Они были проявлениями жизни, а жизнь всегда счастлива, когда проявляет себя. И потому у волчонка не было ссоры с враждебным ему окружением. Он был полон жизни, полон счастья и весьма горд собою.