Chapter 6 of 25

Глава III. Серый волчонок

Он не был похож на братьев и сестёр. В их шерсти уже проступал рыжеватый оттенок, унаследованный от матери-волчицы; он же один в этом отношении пошёл в отца. Он был единственным серым волчонком в помёте. Он в точности воспроизвёл прямую волчью породу — да что там, он в точности воспроизвёл самого старого Одноглазого, телесно, лишь с единственным исключением: глаз у него было два, тогда как у отца — один.

Глаза серого волчонка открылись недавно, но он уже видел ими ясно и уверенно. И ещё когда они были закрыты, он уже осязал, пробовал на вкус и обонял. Он хорошо знал двух своих братьев и двух сестёр. Он начал возиться с ними, робко и неуклюже, и даже затевать ссоры, и тогда его крохотное горло дрожало странным скребущим звуком (предвестником рычания), когда он распалял себя до ярости. И задолго до того, как открылись его глаза, он на ощупь, на вкус и по запаху научился узнавать мать — источник тепла, жидкой пищи и нежности. У неё был ласковый, ласкающий язык, который успокаивал его, скользя по мягкому тельцу, и понуждал прижиматься к ней теснее и задрёмывать.

Большую часть первого месяца своей жизни он провёл вот так, во сне; но теперь он видел уже совсем хорошо, дольше бодрствовал и всё лучше узнавал свой мир. Мир его был сумрачен; но он этого не ведал, ибо не знал иного мира. В нём был тусклый свет; но его глазам никогда не приходилось приноравливаться к иному свету. Мир его был очень мал. Пределами ему служили стены логова; но, не имея понятия о просторном мире снаружи, он никогда не тяготился тесными границами своего существования.

Однако он рано обнаружил, что одна стена его мира не похожа на остальные. То было устье пещеры и источник света. Он обнаружил, что она отлична от прочих стен, задолго до того, как в нём зародились собственные мысли, осознанные желания. Она была неодолимо притягательна ещё прежде, чем его глаза открылись и взглянули на неё. Свет её бил по его сомкнутым векам, и глаза, и зрительные нервы отзывались крохотными искристыми вспышками, тёплыми по окраске и странно приятными. Жизнь его тела и каждого его волокна, жизнь, что была самой сутью его тела и в то же время существовала отдельно от его собственной, личной жизни, тянулась к этому свету и влекла его тело к нему — точно так же, как хитроумная химия растения влечёт его к солнцу.

Всегда, в самом начале, ещё до того как забрезжила его сознательная жизнь, он полз к устью пещеры. И в этом братья и сёстры были с ним заодно. Никогда в ту пору ни один из них не полз к тёмным углам задней стены. Свет притягивал их, будто они были растениями; химия жизни, из которой они состояли, требовала света как необходимого условия бытия; и их крохотные кукольные тельца ползли слепо и химически, точно усики виноградной лозы. Позднее, когда в каждом развилась своя особость и каждый начал лично осознавать порывы и желания, притяжение света лишь усилилось. Они постоянно ползли и карабкались к нему, и мать постоянно оттаскивала их назад.

Именно так серый волчонок узнал в матери и иные свойства, помимо мягкого, успокаивающего языка. В своём упорном ползании к свету он открыл в ней нос, что резким тычком вершил укор, а позже — лапу, что придавливала его и опрокидывала, катая с боку на бок стремительным, рассчитанным ударом. Так он узнал боль; а вслед за тем научился боли избегать — сначала не подвергая себя опасности, а затем, коль скоро уж подверг, — увёртываясь и отступая. То были осознанные действия, плоды его первых обобщений о мире. Прежде он отшатывался от боли машинально, как машинально полз к свету. Теперь же он отшатывался от боли, ибо знал, что это боль.

Он был свирепым волчонком. Такими же были его братья и сёстры. Иначе и быть не могло. Он был хищным зверем. Он происходил из породы тех, кто убивает и пожирает мясо. Отец и мать его жили одним только мясом. Молоко, которое он сосал в первые проблески жизни, было молоком, напрямую претворённым из мяса, и теперь, в месяц от роду, когда глаза его были открыты всего неделю, он и сам начинал есть мясо — мясо, наполовину переваренное волчицей и отрыгнутое для пятерых растущих волчат, которые уже слишком многого требовали от её сосцов.

Но, сверх того, он был самым свирепым в помёте. Скребущее рычание его выходило громче, чем у любого из них. Его крохотные вспышки ярости были куда страшнее их вспышек. Это он первым освоил хитрость опрокидывать сородича ловким ударом лапы. И это он первым хватал другого волчонка за ухо, тянул, дёргал и рычал сквозь стиснутые челюсти. И, уж конечно, это он доставлял матери больше всего хлопот, когда та оберегала свой выводок от устья пещеры.

Очарование света для серого волчонка росло день ото дня. Он то и дело пускался в приключения длиной в ярд к выходу из пещеры, и его столь же неизменно оттаскивали назад. Только он не знал, что это выход. Он вообще ничего не знал о выходах — о проходах, которыми переходят из одного места в другое. Он не знал никакого другого места, а тем паче пути к нему. Так что для него устье пещеры было стеной — стеной света. Чем солнце было для обитателя внешнего мира, тем эта стена была для него — солнцем его мира. Она манила его, как свеча манит мотылька. Он вечно порывался достичь её. Жизнь, столь стремительно разраставшаяся в нём, непрестанно влекла его к стене света. Жизнь, что была в нём, знала, что это единственный выход, путь, ступать по которому ему предначертано. Но сам он ничего об этом не ведал. Он и не знал, что вообще существует какое-то «снаружи».

Была в этой стене света одна странность. Отец его (он уже стал узнавать в отце единственного, кроме матери, обитателя мира, существо, подобное матери, что спало возле света и приносило мясо) — отец его умел прямиком уходить в дальнюю белую стену и исчезать. Серый волчонок никак не мог этого понять. Хотя мать ни разу не позволила ему приблизиться к той стене, он подступался к другим стенам и всякий раз встречал твёрдую преграду кончиком нежного носа. Это причиняло боль. И после нескольких таких приключений он оставил стены в покое. Не раздумывая, он принял это исчезновение в стене как особенность отца, подобно тому как молоко и полупереваренное мясо были особенностями матери.

По правде говоря, серый волчонок не был склонен к размышлениям — во всяком случае, к тем размышлениям, что свойственны людям. Разум его работал смутными путями. И всё же выводы его были столь же остры и отчётливы, как те, к каким приходят люди. У него был свой способ принимать вещи как есть, не допытываясь до причин и оснований. По сути, это был акт распознавания. Его нисколько не тревожило, почему что-либо случилось. Ему довольно было того, как оно случилось. Так, стукнувшись несколько раз носом о заднюю стену, он принял, что ему в стены не исчезнуть. Точно так же он принял, что отец его в стены исчезать может. Но его ни капли не смущало желание доискаться до причины различия между отцом и собою. Логика и физика не входили в устройство его ума.

Как и большинство созданий Глуши, он рано изведал голод. Настала пора, когда не только иссякли запасы мяса, но и молоко перестало приходить из сосцов матери. Поначалу волчата скулили и хныкали, но большею частью спали. Вскоре они впали в голодное оцепенение. Не было больше ни стычек, ни ссор, ни крохотных вспышек ярости, ни попыток рычать; а вылазки к дальней белой стене прекратились вовсе. Волчата спали, а жизнь, что теплилась в них, мерцала и угасала.

Одноглазый был в отчаянии. Он рыскал вдоль и поперёк и почти не спал в логове, ставшем теперь унылым и жалким. Волчица тоже покидала выводок и уходила на поиски мяса. В первые дни после рождения волчат Одноглазый несколько раз наведывался обратно к индейскому стойбищу и обчищал заячьи силки; но с таянием снегов и вскрытием ручьёв индейское стойбище снялось с места, и этот источник пропитания для него закрылся.

Когда серый волчонок вернулся к жизни и вновь заинтересовался дальней белой стеной, он обнаружил, что население его мира поубавилось. У него осталась одна лишь сестра. Прочие сгинули. Окрепнув, он поневоле стал играть в одиночку, ибо сестра больше не поднимала головы и не двигалась. Его тельце округлилось от мяса, которое он теперь ел; но для неё пища пришла слишком поздно. Она спала беспробудно — крохотный скелетик, обтянутый кожей, в котором пламя мерцало всё ниже и ниже и наконец погасло.

А затем настала пора, когда серый волчонок перестал видеть, как отец появляется и исчезает в стене или ложится спать в устье пещеры. Случилось это в конце второго, менее лютого голода. Волчица знала, отчего Одноглазый не возвращается, но не было способа поведать серому волчонку об увиденном. Сама выйдя на охоту за мясом, вверх по левому рукаву ручья, где обитала рысь, она напала на суточный след Одноглазого. И в конце этого следа она нашла его — или то, что от него осталось. Было множество примет разыгравшейся битвы и отхода рыси в своё логово после одержанной победы. Прежде чем уйти, волчица отыскала это логово, но приметы говорили ей, что рысь внутри, и она не отважилась туда сунуться.

После этого волчица на охоте обходила левый рукав стороной. Ибо она знала, что в логове рыси лежит выводок котят, и знала рысь как существо свирепое, злонравное и грозного бойца. Одно дело — полдюжине волков загнать рысь, шипящую и вздыбленную, на дерево; и совсем другое дело — одинокой волчице столкнуться с рысью, особенно когда за спиною у той, как известно, выводок голодных котят.

Но Глушь есть Глушь, а материнство есть материнство, во все времена яростно оберегающее — что в Глуши, что вне её; и должна была прийти пора, когда волчица ради своего серого волчонка отважится и на левый рукав, и на логово в скалах, и на гнев рыси.